Был повинен в подобных бесчинствах в Южной Америке Анри де Коринт или нет, но в любом случае за сорок лет до того мой отец познакомился с совсем иным графом де Коринтом, настолько иным, как будто это был вообще другой человек. Познакомился он с ним при обстоятельствах, описанных несколькими главами раньше. Итак, возвращаясь утром 21 ноября 1914 года после осмотра местности, молодой капитан де Коринт во главе дозора скачет на лошади по узкой проселочной дороге, обсаженной изуродованными, искромсанными в щепки тополями. Он замечает лежащего во рву мертвого солдата; на теле у того на первый взгляд нет никаких видимых ран и повреждений; а мертвая рука все еще сжимает, словно древко знамени, которое он хотел бы унести с собой в могилу, в рай, где обитают принесенные в жертву герои, рукоятку из слоновой кости, на которой очень необычным образом, то есть режущей кромкой вверх, укреплено лезвие косы.
Спешившись, чтобы получше рассмотреть сие древнее устаревшее оружие, офицер констатирует, что пальцы судорожно сжимающей рукоятку руки (левой) еще теплые, как и запястье, высовывающееся из рукава темной, землистого цвета солдатской шинели. Граф наклоняется над «трупом»: сердце все еще бьется, хотя и слабо. Шинель и такого же землистого цвета шлем не свидетельствовали о принадлежности солдата к французской пехоте или кавалерии, так как в первые месяцы конфликта форма у пехотинцев была серо-голубая, а кавалеристы носили темно-серые с красным мундиры. Таким образом, солдат мог оказаться немцем. Что же касается рукоятки странной косы, то можно было подумать, что сделана она не то из плечевых, не то из больших берцовых человеческих костей, причем не от мужского, а от женского скелета, тщательно пригнанных и прилаженных друг к другу.
При помощи двух своих сопровождающих де Коринт погружает раненого на свою лошадь; один из солдат втаскивает, другой — подталкивает сзади бесчувственное тело, и наконец им удается положить его прямо перед всадником. И граф Анри доставляет сей груз на командный пункт, куда он и направлялся. Тремя днями позже капитан де Коринт узнает, что занятный солдатик со странной косой вышел из комы, и он тотчас отправляется в госпиталь, чтобы расспросить его прямо на больничной койке (под предлогом необходимости сбора кое-каких сведений военного характера, разумеется, но, однако же, в действительности движимый совершенно иными побудительными причинами, быть может, даже ему самому неясными и непонятными). Как сообщают де Коринту санитары, солдат (мой отец) страдает лишь от сотрясения мозга вследствие падения с лошади, да еще от раны внутреннего уха, полученной в результате взрыва мины. Однако эти повреждения ни в коей мере не угрожают его жизни и не требуют скорейшей отправки раненого в тыл. Видимо, произошло чудо, и тело лошади послужило солдату своеобразной защитой от осколков при взрыве.
Однако капитан не получает от солдата никаких, даже самых отрывочных сведений относительно так сильно заинтриговавшей его косы (напомним, что де Коринт, тоже бретонец по происхождению, хорошо знал легенды о вестнике смерти, бытовавшие в Финистере), так как сержант тогда ровным счетом ничего не помнил ни о худющем старике, ни о странном орудии, которое тот нес на плече. Сержант еще не совсем пришел в себя, он частично потерял память и не помнил ничего из событий недавнего прошлого, в его памяти только время от времени возникали какие-то разрозненные, смутные образы, но и они, на мгновение всплыв из пучин его сознания, как только он пытался описать их и с его губ срывались отдельные слова («скрипели колеса повозки»), тотчас же исчезали во мраке, таяли, чтобы уже больше никогда не всплыть. Он также что-то говорил про заостренный лемех плуга, про свору собак, преследующих в лесу дичь, про молодую вражескую лазутчицу (?), захваченную в плен, которую уводят куда-то два жандарма…
…И как бы впадал в забытье в тот самый миг, когда ему удавалось вытащить эти разрозненные слова с самого дна глубокой пропасти своей памяти и прошептать их; де Коринт же вскоре стал разделять мнение майора, усматривавшего в этих абсурдных, бредовых разглагольствованиях всего лишь преходящие последствия горячки, сопровождающей совершенно естественным образом выход из бессознательного состояния (тогда никто не взял, кстати, на себя труд прислушаться к тому, что бормочет раненый) после столь сильного удара и полной потери сознания, то есть, выражаясь медицинскими терминами, столь долгого абсанса. Однако майор (а вслед за ним и де Коринт) полагал, что больной вскоре избавится от осложнений.