Итак, девушка стоит в тележке, без видимых усилий сохраняя равновесие и не прислоняясь к бортам в поисках опоры даже в те мгновения, когда деревянные колеса телеги, влекомой тощей, изможденной серой лошадью попадают в колею или выбоину и повозка подпрыгивает, сотрясается, скрипит и скрежещет. Однако у этой клячи есть одно несомненное достоинство: она идет вперед сама по себе. Возницы в телеге нет, вожжи брошены, и так как лошадь очень стара, она и пользуется предоставленной свободой, чтобы медленно-медленно брести по дороге с низко опущенной головой, создавая яркий контраст с гордой осанкой «пассажирки». Капрал Симон, сын крестьянина (его отец — виноградарь из департамента Эро), был выбран для выполнения сего не слишком приятного задания, потому что он умел править лошадью на расстоянии, то есть заставлял ее повиноваться звукам своего голоса, каковым даром он и пользовался, двигаясь на своей лошадке тихим, размеренным шагом немного позади, около плохо смазанного поскрипывающего колеса.
Погода стоит прекрасная, слишком теплая для этого времени года. Туман рассеялся очень рано, и веселое, ласковое солнце пронизывает своими где прямыми, где косыми, а кое-где и собранными в пучки лучами прогалы между стволами деревьев и низко нависающими над дорогой ветвями. Лес, состоящий в основном из буков и молодых вязов, еще мало похож на зимний, так как на ветвях тут и там подзадержались порыжевшие и потемневшие листья. В ходе боев лес пострадал лишь частично, местами, и птицы щебечут в вышине, как в мирное время. Маленькая пташка, вроде бы славка, сопровождает «путешественников», то перепархивая с одного кустика на другой, то опускаясь на обочину дороги, то улетая вперед, чтобы немного передохнуть в нескольких метрах от телеги на тонких, образующих сложный узор веточках, на которых висят, словно четки, цепочки капелек росы.
Пичужка что-то тоненько, тихонько насвистывает, издавая отрывистые звучки, состоящие из двух-трех нот, или иногда «выговаривая» коротенькие музыкальные «фразы», чуть более сложные. Можно подумать, что она что-то рассказывает, как ребенок, который еще только учится выговаривать отдельные слова и складывать из них еще даже не рассказ, а так, разрозненные отрывки, затем надолго умолкает и, немного помолчав, продолжает вести свои бессвязные речи, следуя, без сомнения, какой-то своей внутренней логике, неуловимой и непонятной для взрослого. И у капрала Симона порой даже возникает впечатление, будто птичка пытается передать ему какое-то сообщение. Подобные мысли заставляют его улыбаться. Девушка, стоящая в повозке, совсем рядом с ним, мало-помалу успокоилась. Она поворачивается лицом к своему стражу и тоже улыбается, улыбается ему вкрадчивой, обольстительной улыбкой чуть приоткрытого ротика, чем приводит молодого кавалериста в замешательство. Она, разумеется, замечает, что парень смущен и взволнован. Кокетливо состроив ему глазки и вдобавок похлопав черными длинными ресницами, она спрашивает:
— Как тебя звать?
Голосок у девушки звонкий, чистый, прозрачный, мелодичный, в нем сейчас нет ни единого отголоска злости или обиды. Он столь же гармонично смешивается с лесными шорохами и звуками, словно это воркует где-то в вышине горлица, воркует в этот обманчиво-теплый, будто бы весенний день столь же обманчивого затишья между боями, всего лишь затишья, но не мира; он звучит как-то очень проникновенно, задушевно, интимно, как голос хорошей давней знакомой, и, однако же, чуть более нежно и мягко, чем следовало бы, так что можно заподозрить, что за его бархатистостью и мягкостью скрывается некий тайный смысл или умысел: призыв, очарование, предостережение… О, берегись, невинный и простодушный кавалерист!
— Как тебя звать?
Симон колеблется, отвечать или нет. Потом, после минутного размышления он приходит к выводу, что эти сведения не являются военной тайной.
— Симон, — отвечает он, оставаясь по-прежнему настороже.
— Это твое имя или твоя фамилия?