Прежде чем капрал успевает обдумать порядок дальнейших действий, Мина бросается вперед, в пустоту, и падает ему на грудь. Совершенно непроизвольно, чуть подавшись назад, чтобы девушка не переломала себе кости, упав на дорогу, Симон подхватывает ее на лету в объятия и в течение краткого мига держит ее, крепко прижав к груди и обхватив обеими руками тонкую талию. Потом он, не слишком торопясь, ослабляет хватку и позволяет своей хрупкой ноше соскользнуть вниз, вдоль его френча. Но как раз в тот момент, когда маленькие ножки вот-вот коснутся земли и Симон чуть наклоняется, чтобы поддержать девушку и до конца быть галантным кавалером, юная колдунья, ведьма, чертовка вдруг высовывает язычок и облизывает ему губы, а сама одновременно — сознательно, смело и нагло — трется своими крепкими ляжками и лобком об и без того возбужденный низ живота капрала, извиваясь так, будто она старается коснуться земли носками туфель.
От изумления Жан-Кёр тотчас выпускает девицу из рук и инстинктивно отшатывается назад, точно так, как он поступил бы, доведись ему прикоснуться к раскаленному железу. И вот тогда Мина говорит, чуть растягивая слова, глядя ему пристально в глаза, без тени улыбки:
— Не бойся, у меня нет дурной болезни. Да к тому же это нельзя считать даже поцелуем. Тебя просто несколько раз лизнула в знак благодарности маленькая послушная собачонка.
Замерев на месте, буквально окаменев, ощущая, как его пожирает пламя и в то же время сковывает лед, Жан-Кёр Симон смотрит на девушку вытаращив глаза. Он находится во власти неописуемого страха и в то же время пребывает словно под воздействием какого-то необъяснимого, неописуемого очарования. До войны он хотел стать священником, несмотря на насмешки Коринны; и желание это возникло у него, без сомнения, скорее под влиянием того священного, ошеломляющего, повергающего в оцепенение, безотчетного и не поддающегося объяснению ужаса, испытываемого перед обнаженными женскими половыми органами, как он их себе представлял — и до сих пор представляет, — чем из-за мистического влечения к Богу христиан. К сану священника его подталкивала надежда обрести таким образом надежное убежище, нерушимый покой и блаженство жизни в уединении. И пока он еще не отказался от этой мысли. Само собой разумеется, он так и остался девственником.
Куртка Мины расстегнулась, пока она скользила вдоль тела капрала, так как пуговицы куртки, соприкоснувшись с большими золочеными пуговицами его френча, сами собой выскочили из петель. Дыхание у нее учащенное, прерывистое; ее юные, свежие груди, распирающие блузку из вискозы — тоже «любезно» наполовину расстегнутую предусмотрительной чародейкой, — при каждом вздохе приподнимаются и на мгновение замирают, как будто их обладательница задыхается. Ткань блузки легка, шелковиста, почти прозрачна, можно легко догадаться, что груди девушки, не стянутые корсетом или нижней плотной рубашкой, свободно трепещут и подрагивают. Маленькие острые торчащие соски, окруженные коричневато-розовыми ореолами, очень заметны, ибо они с силой давят на эту мешающую им преграду, словно вот-вот пропорют ее. Незаметно и потихоньку Мина приближается к своему изнемогающему от желания и перепуга стражу, и хрупкое, легкое тельце пленницы при каждом крохотном шажке мягко и плавно вздрагивает и колышется, все, целиком, с головы до пят, словно по нему пробегает волна дрожи. Жан-Кёр теперь понимает, что обманывать себя долее невозможно и что в данной ситуации это он стал дичью, а она — охотником, вернее — хищным зверем, нет, даже не хищным зверем, а самкой змеи, любовницей, пожирающей своего любовника, летучей мышью, жаждущей напиться крови, вампиром. Прямо посредине ее личика, нет, не личика, а мордочки дикой зверюшки с атласной, мягкой, бархатистой кожей, напоминающей кожицу только-только созревшего плода, раздуваются от возбуждения ноздри прелестного носика. Ее пышная шевелюра со спутанными, всклокоченными кудрями вдруг вспыхивает под ослепительным лучом солнца в тот миг, когда она оказывается против света. Волосы у нее вовсе не черные, как сначала подумал капрал Симон: рыжеватые сполохи (словно кто-то приотворил тяжелые врата ада и отблеск адского пламени озарил ее головку) пробегают по всей этой шевелящейся копне. Огромные, все более и более расширяющиеся зрачки плавают в очень темном море радужной оболочки, где вспыхивают золотистые искорки. Рядом с радужной оболочкой левого глаза, на чуть голубоватой поверхности белка отчетливо видна черная точка, иначе говоря, дьявольская отметина, «печать Сатаны».