Однако теперь капитана де Коринта не на шутку обеспокоило одно обстоятельство: в течение некоторого времени он уже не различает на дороге следов проехавшей по ней недавно повозки, хотя плохо замощенная щебнем дорога, правда, уже не столь сырая, как неделю назад, когда шли дожди, все же и сейчас остается достаточно сырой, чтобы колеса с железными ободами оставляли на ней следы, если уж не сплошную колею, то хотя бы явно заметную кое-где. Тем паче, что полное отсутствие самого слабенького ветерка, стихшего сразу после того, как он развеял на рассвете туман, не позволяет даже предположить, что опавшие листья скрыли от глаз человека четкую борозду, оставленную металлическими обручами.
В лесу воцарилась какая-то странная тишина. Здесь стал совершенно не слышен глухой отдаленный грохот канонады, который был так отчетливо различим утром на равнине у деревни и порой, казалось, даже усиливался. К тому же и птицы, еще час назад весело щебетавшие в вышине среди ветвей под лучами ласкового солнца этого обманчиво-теплого предзимья, так похожего на весну, словно по команде умолкли. Кстати, солнечные лучи, пучками проникавшие сквозь полуголые ветви и озарявшие все вокруг золотистым светом, причем не просто золотистым, а светом «сусального золота», мягким и чуточку фальшивым, должны были бы, по идее, помочь драгунам сориентироваться на местности. К несчастью, дорога становилась все более и более извилистой, она вилась словно змейка среди холмов, скал, лощин и оврагов; вероятно, им следовало с самого начала наметить курс и затем уже следить за малейшими изменениями направления дороги…
Без сомнения, именно из-за того, что их обволакивает какая-то странная, тревожная тишина, де Коринт, настороженно прислушиваясь в надежде различить впереди скрежет оси повозки, вдруг слышит справа от дороги какие-то размеренные удары, довольно частые, которые вполне можно было бы принять за звуки, производимые топором лесоруба… Нет, все же это не топор… это звуки гораздо более звонкие, высокие, менее внушительные, тяжелые… скорее, они больше похожи на хлопки в ладоши… В любом случае такие звуки не может извлекать из дерева своим носом дятел, не может их издавать и никакое дикое животное, и у де Коринта на мгновение возникает желание свернуть с дороги и устремиться наугад в чащу, чтобы разыскать этого работягу и спросить у него, в нужном ли направлении они движутся. Однако он тотчас гонит эту мысль прочь, поразмыслив над тем, сколь неприятные последствия мог бы иметь подобный маневр: не рискует ли он окончательно заблудиться, если предположить, что звуки доносятся откуда-то издалека, а не раздаются поблизости, как ему кажется, а ведь именно об этом здесь, в лесу, так трудно судить?
Проехав еще немного вперед, капитан де Коринт неожиданно передумал, и по причине, в которой он, пожалуй, не смог бы признаться даже самому себе: справа от дороги, примерно метрах в двадцати от него, вдруг защебетала какая-то одинокая пташка с рыжеватой головкой. Она что-то тихонько насвистывает, какую-то незамысловатую грустную и отрывистую мелодию, в которой слышатся то ли нотки сомнения, то ли тоски, то ли отчаяния. Но несмотря на то, что песенка птички то и дело словно бы случайно прерывается на короткое мгновение или на томительные минуты, маленькая певунья все время повторяет одну и ту же музыкальную «фразу», и подобное постоянство, весьма необычное для славки, кажется офицеру-бретонцу, привычному с самого раннего детства получать закодированные сообщения, пришедшие из потустороннего мира, знаком тревоги. Он придерживает лошадь и вновь прислушивается. Он говорит своему спутнику, тоже придержавшему коня и ставшему с ним бок о бок:
— Ты слышишь стук топора там, в лесу? Подожди меня здесь. Я хочу посмотреть, кто там работает, быть может, он скажет нам, в правильном ли направлении мы едем.
— Да, мой капитан, — только и отвечает ординарец, не позволив себе пуститься в комментарии по поводу происхождения звуков, которые даже горожанин не смог бы спутать ни со стуком топора, врубающегося в основание ствола дерева, ни со звоном ножа обрубщика сучьев.