Девушка одета во все белое, ее одежды сшиты из очень тонкого льняного полотна, белоснежного, без единого темного пятнышка, и кажутся не по сезону легкими: широкая, собранная на талии и раздувающаяся на бедрах пузырем юбка позволяет увидеть босые ножки, а такая же собранная на талии блузка позволяет полюбоваться в вырезе «лодочкой» гладкой, отливающей перламутром кожей затылка и шеи, а также округлым мягким плечиком, с которого соскользнула полоска ткани. Пышные, густые черные волосы с довольно заметным рыжеватым отливом откинуты на одну сторону, так как девушка чуть склонила головку к прикрытому блузкой плечу. Изящные, маленькие, пухленькие ручки тоже обнажены. Однако около «прачки» что-то не видно ни белья, предназначенного к стирке, ни деревянного валька. К тому же и вода в этой природной «ванне» остается чистой и прозрачной, в ней нет и намека на молочно-беловатые разводы, которые должны были бы оставить зола или мыло, если девушка действительно стирала.
Вероятно, девушка заметила в чуть подрагивающем зеркале воды отражение возникшего у нее за спиной драгуна на белом коне, ибо она очень медленно оборачивается и поднимает личико к гребню холма. И она улыбается без малейшего смущения этому красивому, обворожительному молодому человеку в хорошо сшитом и пригнанном по фигуре мундире. Девушка оказывается созданием еще более юным, чем думал граф де Коринт: она едва-едва переступила порог отрочества. Ее мягкие кудри сами собой рассыпались по плечам в прелестном беспорядке, когда она поворачивалась к всаднику, именно поворачивалась вся, целиком, мягко и плавно покачиваясь всем телом. У девушки огромные темно-голубые глаза с золотистыми искорками, глаза простодушные, невинные и в то же время уж слишком невинные, вызывающе-невинные, задорные и чуть насмешливые; на белке левого глаза, около радужной оболочки зрачка отчетливо видна черная точка, именуемая в народе «печатью дьявола». Ноздри ее хорошенького, маленького, тоненького носика еле заметно подрагивают. Влажные, неплотно сомкнутые губки, алые и пухлые, делают ее ротик еще привлекательнее, еще желаннее, а ее розовые щечки нежны и бархатисты, словно только-только созревшие персики.
Сейчас девушка очень похожа на какую-то лесную зверюшку, застигнутую врасплох в своей норке (или на лежке) охотником. Однако можно по ее виду и предположить, что она секунду назад нарочно искусала губки, чтобы увеличить свою силу соблазнительницы, чьи секреты и средства достижения цели ей уже известны. Улыбнувшись на всякий случай в ответ, чтобы не спугнуть «видение», если девушка окажется пугливой, де Коринт спрашивает:
— Это ты пела?
— Если это пела не славка, значит, пела я, — отвечает она без тени смущения, — потому что здесь и впрямь больше никого нет!
Голос, конечно, тот же, теплый, чувственный, еще более волнующий, когда звучит на нижнем регистре. Девушка говорит довольно тихо, не повышая голоса, с какими-то очень доверительными интимными интонациями; в них слышатся недомолвки и тайные намеки. Но, быть может, усиливает звуки и придает им какое-то особое значение природный «склеп», в глубине которого находится девушка потому, что ей нравится, как звучит там ее голос и она сама себя с удовольствием слушает? Вполне возможно, именно так и есть, вот почему капитан и допустил ошибку насчет происхождения таинственных звуков…
Граф де Коринт вновь обращается к девушке с вопросом, чтобы поддержать разговор:
— Ты пела очень красивую песню, но на каком же языке? Слова ее звучали так странно…
— Не знаю, красавец капитан. Меня научила словам этой песни моя мать, когда я была еще девчонкой. Мне говорили, что она прибыла сюда откуда-то издалека… И отец тоже… откуда-то из Марокко, с побережья, или из Португалии… Но теперь уже слишком поздно их расспрашивать… А может, даже из Турции…
— Ну, это не одно и то же, — говорит де Коринт, а сам вспоминает о недавнем вступлении в войну Оттоманской Порты на стороне Германии и Австро-Венгерской империи.
Но он не смеет настаивать на своем, так как чувствует, что дальнейшее углубление темы может причинить девушке боль, ибо тень печали скользнула по хорошенькому личику в тот миг, когда она произнесла слова: «уже слишком поздно…» Быть может, она — сирота? Или здесь кроется что-то еще? А что? Найденыш? Похищенное дитя? Потерявшееся дитя, даже не ведающее, откуда были родом ее родители, и не знающее, на каком языке они говорили?.. Девушка по-прежнему стоит на коленях, но уже чуть откинувшись назад, изогнув стан в талии и подняв вверх полусогнутые в локтях руки; она шевелит изящными, тонкими, очень белыми пальчиками (чтобы они просохли), нисколько не похожими на загрубевшие пальцы прачки или дочери лесоруба, да и перебирает она ими в воздухе так, как арфистка перебирает струны музыкального инструмента.