Юная незнакомка с каждой секундой говорит все более и более жалобно, все убедительнее, все более пылко, она дрожит как в лихорадке, обливается слезами, однако при этом умудряется нисколько не утратить своей соблазнительности и обольстительности, — быть может, даже усилившихся от того, что девушка сменила тональность разговора и избрала тему, явно рассчитанную на вкусы поклонника божественного Маркиза. Ее хорошенькие губки подрагивают от плача и раскрываются еще шире, как и ее голубые с золотистыми искорками глаза расширяются от ужаса при упоминании о мучениях, что ей уже пришлось претерпеть и еще предстоит испытать, ибо уж такова отныне ее участь, участь жертвы, обреченной на страдания. Настоящие, неподдельные слезы, набежавшие на глаза и заставившие их сиять еще ярче, скатываются на бархатистые щечки, похожие на лепестки цветов. Белые ручки судорожно сжимаются и разжимаются от отчаяния, когда она молит драгуна о милости.
Однако театральная игра Манрики, как и слишком уж грамотный, прямо-таки литературный язык, на котором она делает свои признания, только сильнее подчеркивают неправдоподобие всей истории: можно подумать, что это Жюстина рассказывает о своих несчастьях предполагаемому спасителю-избавителю, который через две-три страницы повествования станет ее новым мучителем. И действительно, ни одна деталь ее рассказа, как говорится, не выдерживает никакой критики. Хворост или валежник не собирают рано утром по росе. Для такой тяжелой и грязной работы не надевают легкое тонкое платье из белоснежного полотна, к тому же каким-то чудом оставшееся без единого пятнышка после таких приключений. А этот улан, совершавший подвиги, достойные настоящего кентавра, скорее, должен был бы оказаться не уланом, а ужасно ловким наездником-казаком, чтобы похитить девушку, не слезая с седла! Он с таким же успехом, все так же оставаясь в седле, мог изнасиловать ее, медленно, не торопясь! Ее фантазии могло хватить и на такую выдумку! Да, кстати, каким это образом немецкий кавалерист мог оказаться так глубоко в нашем тылу, на таком большом расстоянии от линии фронта да еще и охотиться на соблазнительную добычу в свое удовольствие?
— А на каком же языке твой жестокий улан высказывал свои жуткие предсказания относительно твоей участи и предсмертных мук? — спрашивает де Коринт, сохраняя спокойствие.
— Он немного говорил по-французски, но с ужасным акцентом. Он хохотал во все горло, глядя на то, как я обливаюсь слезами в этом каменном мешке, когда я уже почти ощущала боль от пыток, которым мне предстояло подвергнуться перед смертью, а он с удовольствием все добавлял и добавлял какие-то мерзкие детали, смакуя всякие гадости. Я, правда, плохо понимала, что он говорил, но то, что я все же понимала, я никогда бы не осмелилась повторить вслух, настолько это оскорбляло мою стыдливость… А он все расписывал подробности, раня мою невинность и получая жестокое наслаждение от моего ужаса перед тем, что самые нежные части моего тела будут разорваны…
— Но почему же угольщики не пришли к тебе на помощь?
— Вы же знаете, что угольщики и лесорубы уже давно, несколько месяцев назад, покинули свои лесные стоянки, по всему Лесу Потерь…