Ни на чем более не настаивая, капитан вновь направляет своего скакуна на плохо замощенную дорогу, по которой он только что спустился с горы. В отсутствии каких-либо новых сведений относительно наилучшего пути на Сюип, капитан решается продолжать двигаться в направлении, предложенном его не внушающей особого доверия и способной вогнать в краску спутницей, по-прежнему прижимающейся к его груди. Ветер, внезапно поднявшийся в то время, когда бледное солнце исчезало за низко нависшими над землей темными облаками, свистит и завывает в выбитых окнах, среди полуобрушенных или грозящих вот-вот рухнуть стен, под оголенными стропилами крыш. Объятая страхом Манрика, правда, утверждает, что деревушка Волчий Вой и название свое получила из-за того, что в ней постоянно, как зимой, так и летом, слышны то тише, то громче жалобные, пронзительные завывания ветра. Однако де Коринт, не пытаясь возражать девушке, думает про себя, что эти звуки — следствие разрушений, что если бы окна и двери в домах были закрыты, то движение воздуха не порождало бы столь диких, зловещих хрипов и воплей, похожих на крики хищных ночных птиц.
Они вновь оказываются в лесу, быть может, еще более густом и темном. Девушке, должно быть, холодно, потому что она все сильнее прижимается к телу кавалериста. Казалось бы, завывания ветра в развалинах должны были бы постепенно делаться тише и глуше, по мере того как капитан и его спутница удалялись от покинутой людьми деревни. Однако на сей раз дело обстоит иначе: свист и вой, напротив, все усиливаются и усиливаются, что само по себе совершенно необъяснимо. Теперь эти звуки похожи на вой и рычание диких зверей, сбегающихся со всех сторон и с каждым мгновением все ближе и ближе к всаднику и его спутнице…
Но вот к этим зловещим завываниям начинают примешиваться новые, прекрасно различимые и легко опознаваемые звуки скрипа и скрежета повозки. И вскоре на повороте показывается и сама телега, движущаяся навстречу скачущему крупной рысью коню де Коринта. Всадник и Манрика в мгновение ока оказываются рядом с такой привычной и обычной для нашей сельской местности повозкой, вид которой, однако же, моментально приводит капитана в необычное волнение и даже смятение, хотя его спутница сначала и не понимает, чем вызваны столь сильные чувства. Перед отбытием из деревни В. капитану де Коринту достаточно подробно описали повозку, вслед которой он устремился вместе с ординарцем, и вот теперь он опознает в движущейся навстречу телеге ту самую повозку, которую он должен был отыскать в лесу: это именно та самая телега для перевозки тяжелых грузов, состоящая из грубо сколоченного кузова, укрепленного на плохо смазанной оси, соединяющей два больших, высоких колеса, телега с намалеванным на толстом переднем борту белым крестом и с впряженной в оглобли серой лошадью с разбросанными кое-где по шкуре темными, почти черными пятнами, лошадью тощей и сонной, что бредет сама по себе, без возницы, низко опустив голову.
Однако телега, которую с видимым усилием влечет за собой эта кляча, абсолютно пуста, в ней нет никакого груза (песка, навоза, тростника, закованной в наручники юной шпионки), и к тому же ее никто не сопровождает. Никакого драгуна поблизости… К тому же капрал Симон должен был бы двигаться в совершенно ином направлении, если он хотел, как ему было приказано, добраться до городка Сюип. Одна-единственная вполне приемлемая идея относительно того, что может послужить объяснением сему феномену, приходит в голову де Коринту, а заодно и мне: предоставленная самой себе в силу неизвестных и необъяснимых причин, старая лошадь возвращается в свое стойло, двигаясь по привычке, машинально, в полудреме. Правда, кое-что еще удивляет капитана: задний борт телеги, откинутый (а не опущенный, как обычно), свисает почти до земли и, покачиваясь в такт ходу усталой лошади, поскрипывает. Старая же кляча, быть может, уже глухая и явно ничего не видящая из-за своих шор, да к тому же и полусонная, при виде всадника не отклонилась в сторону ни на сантиметр, так что капитан, чтобы избежать столкновения, был вынужден свернуть на обочину и пропустить ее.