Я приехал туда в воскресенье, было довольно тепло и сыро. Жесткие коричневые буковые листья образовали плотный ковер, на котором кое-где виднелись пятна подтаявшего снега. Молодой преподаватель, немало удивленный тем, что меня связывали с этой школой столь давние связи, провел меня по учебному заведению, где когда-то преподавала моя мать. Он рассказал мне, что школа была закрыта в середине 30-х годов, ближе даже к концу 30-х, так как супруги, возглавлявшие заведение, были по законам Германии евреями и бежали в Швейцарию. Школа вновь открыла свои двери только после падения Третьего рейха, но, однако же, «воздушные ванны», парадоксальным образом напоминавшие о постулатах нацистской идеологии с ее культом Природы и о теории необходимости слияния с ней, возрождены к жизни не были.
Остается фотография, которая, должно быть, сейчас валяется где-то в одном из чемоданов, доверху набитых подобными свидетельствами прошлого, что заполняют чердак дома в Керангофе, если только она не оказалась среди других выцветших фотографий, что лежат в большой шкатулке из клена с выпуклой крышкой (вроде тех, какие бывают у шляпных картонок), привезенной сюда, в Мениль: на них запечатлены дамы в невероятно огромных шляпах, незнакомые мне детишки в архаичных, старинных купальных костюмчиках, одетые по провинциальной моде, бытовавшей в Бретани в начале века, дядюшки и тетушки, чьих имен не знаем или уже не помним мы с сестрой.
У де Коринта, с его стороны, не было времени тогда, 20 ноября 1914 года, на то, чтобы предаваться размышлениям о значении намалеванного на борту телеги белого креста, ибо волчий вой, доносившийся сначала издалека, все приближался и приближался, и это был вой крупных серых волков из Лотарингии (тех самых, что когда-то разорвали и сожрали Карла Смелого), и ему казалось, что вот-вот появятся, как говорится, во плоти сами хищники, сверкая своими острыми клыками.
Вероятно, волчья стая в количестве восьми или девяти особей, выстроившись треугольником, устремилась в погоню за ошалевшим от ужаса белым конем. Волки бегут молча, беззвучно (с тех пор, как они нашли и почти настигли жертву, которой предстоит стать их добычей этой ночью), быстро, совершая поражающие своей гибкостью и плавностью скачки, совершенно синхронные и столь неумолимо, неуклонно приближающие их к жертве, что вся эта сцена кажется порождением ночного кошмара, настолько длинны эти прыжки, почти полеты едва различимых во мраке, бесплотных, словно тени, зверей. Белый конь несется галопом, но топота его копыт тоже не слышно, ибо все звуки поглощаются плотным ковром опавших листьев под огромными буками, среди разрозненных пятен снега, оставшихся еще (на северных склонах ложбин и овражков) от первых обильных снегопадов. Таким образом, огромное напряжение и неистовая сила всей сцены ослаблены, притуплены до предела, как если бы она разворачивалась в безвоздушном пространстве или в вате, или медленно-медленно протекала на экране при приглушенном или совсем убранном звуке; но, однако, весь ужас, вся жестокость этой сцены многократно усиливаются из-за того, что она выглядит столь ирреальной, фантастической.
Буквально заледеневшая от страха Манрика все сильнее прижимается к моей груди, двумя руками вцепившись в ткань внушающего ей такое доверие, успокаивающего и ободряющего френча. Она дрожит всем телом, словно ее внезапно поразила лихорадка. Уж не простудилась ли она всерьез во время своего странного до дикости, до абсурда купания среди скал, на холодном воздухе? Она беспрерывно бормочет себе под нос какие-то слова, которые я с трудом разбираю, и они слагаются в некую жалобную и исполненную страха и боли бесконечную молитву, несомненно, порожденную горячечным бредом. Она все повторяет и повторяет:
— Быстрее, надо гнать коня, еще быстрее. Надо скакать быстрее, чем бегут волки. А большие серые волки из окрестностей Волчьего Воя бегают быстрее всех на свете… Они движутся быстрее, чем любовь… что несет меня… еще быстрее, чем несутся по небу низкие ноябрьские тучи… Сжалься! Смилуйся над нами! Длинные узловатые руки буков тянутся к нам, склоняются над нами, чтобы задержать нас, остановить… Смилуйся над нами, Господи! Они уже окружают нас тройной сетью колдовства, они затягивают ее… Разве ты не слышишь их злобного бормотания? Не различаешь слов заклинаний, наводящих порчу? Разве не ощущаешь, как нас мало-помалу сковывает холод? Как нас сковывает лед? Разве не чувствуешь, как нас хватают зубами волки? Не ощущаешь их укусов? Не видишь крови, что течет по моей жалкой белой рубашке? Не чувствуешь, что моя плоть, прижимающаяся к твоей плоти, разорвана в клочья? И разве ты не чувствуешь, как я вся пылаю?..