А свет тем временем стал совсем иным. Это уже не свет, хоть и пасмурного, но все же дня, нет, это полумрак зимних сумерек; ветер стих столь же внезапно, как и поднялся. Между черными ветвями деревьев видно небо, оно уже частично очистилось от туч, по крайней мере на юго-востоке, то есть в том направлении, куда уже почти настигшие коня волки неумолимо гонят его, а тот летит, словно ослепнув, на невероятной скорости, мчится словно зачарованный, ошалевший и очумелый, а затем внезапно останавливается как вкопанный. А небо на юго-востоке поражает своим видом: там бледно-желтые блестящие полосы чередуются с длиннейшими темными, почти фиолетовыми полосами, как будто кто-то невидимый пролил чернила.
Лицо Манрики сейчас такое же мертвенно-бледное, как и небо этого ложного заката в той стороне, где солнце не заходит, а всходит. Она опять начинает говорить своим низким, прерывающимся голосом:
— Разве ты не видишь, как кроны этих гигантских погребальных буков все больше и больше склоняются над нами? Нависают все ниже и ниже? Они склоняются под тяжестью сидящих на нижних ветвях волков… Нет! Нет! Не говори мне, что это вороны: они гораздо крупнее ворон, даже гораздо крупнее орлов, и их пушистые, словно опахала, хвосты легонько раскачиваются у нас над головами, когда мы под ними мчимся на спине твоего коня-призрака. Посмотри, как пристально они на нас смотрят сверху, как разглядывают нас. Подними голову на мгновение и посмотри, если осмелишься… Они там, спокойные, тихие, смирные, словно собаки, что ожидают своей ежедневной порции похлебки. Но их глаза горят жестоким, злым огнем, а острые когти уже выпущены, уже наготове. И когда я, лишившись последних сил, упаду на землю, они набросятся на мое тело, беззащитное перед их клыками, и их будут сотни и сотни.
Вершина кровожадного, свирепого, лютого треугольника, то есть разверстая пасть старого вожака, уже находится всего лишь метрах в двух от копыт охваченного невероятным ужасом коня. Манрика хочет закричать, но не может, ибо ни единый звук не вылетает из ее горла. И вот тогда все внезапно останавливается, прекращается: бешеная скачка превращается в мгновение ока в застывшую навеки черно-белую гравюру в «Иллюстрасьон».
Этим февральским утром, когда я перечитываю предыдущие строки после нескольких дней перерыва в работе, я поднялся не так поздно, как обычно. Я стою у моего любимого окна, того, что выходит на юг и чья глубокая, очень глубокая, обшитая деревянным панелями и отделанная лепкой амбразура находится рядом с концом огромного, старого, сделанного еще чуть ли не во времена «возвращения из Египта», то есть во времена Наполеона, письменного стола из красного дерева, правда, уже отчасти выцветшего и утратившего свой цвет под действием солнечных лучей; я стою около стола, заваленного черновиками моей рукописи, черновиками, что я пишу и один за другим отвергаю, и смотрю на юго-восток, где созерцаю все те же горизонтальные чередующиеся полосы, чернильно-фиолетовые и бледно-желтые — что тянутся там, в той стороне, где по идее должно взойти солнце.
Благодаря оттепели лед на всех водоемах окончательно растаял. А ведь за две недели сильных морозов лед на прудах стал таким толстым, что коровы, забредавшие с соседних пастбищ, могли спокойно по ним разгуливать — оставляя на тонком слое припорошившего лед снежка отчетливые вилообразные следы раздвоенных копыт, — разгуливать безбоязненно, хотя до дна там метра два-три, но лед ни разу не то что не треснул, но даже не хрустнул. В самом низу отделанного гранитными плитами фонтана, в том углу, что примыкает к розарию, постепенно образовался довольно большой застывший каскад в форме расположившихся диковинным веером белых сталагмитов, полых внутри, словно трубы органа, так как вода из источника продолжала течь и протачивала их, и прошло много дней, прежде чем этот каскад полностью растаял.
Зеркала вод на прудах сейчас абсолютно гладкие, без единой «складочки или морщинки», и зимний сад отражается в них столь точно и полно, что отражение даже кажется гораздо более живым и правдивым, чем оригинал: этот отраженный пейзаж кажется только что вымытым, еще блестящим оттого, что на нем нет ни пылинки, кажется почти сверхъестественным из-за его прозрачности и чистоты. Композиция отраженного пейзажа гораздо интереснее, чем композиция пейзажа истинного: все дело в том, что довольно темный, мрачный холм возвышается за деревьями, доходя примерно до трех четвертей их высоты, а высоты они вполне приличной, хотя здесь и нет деревьев старше ста лет, но этого холма совершенно не видно на отраженном пейзаже, словно взгляд человека направлен с низкой точки, от кромки воды, а не с точки, находящейся двадцатью метрами выше, чем поверхность водоема.