Так как капитан и его ординарец ничуть не ожидали нападения и совершенно не были к нему готовы (они попали в засаду на крутом повороте дороги, там, где она проходила между скалами, у подножия которых росли высокие кусты — место прямо-таки идеальное для западни), так вот, живыми из этой переделки они выбрались только благодаря выдержке, находчивости и присутствию духа офицера, а также благодаря их мгновенной и решительной реакции, их отчаянному сопротивлению, перешедшему вскоре в мощную ответную атаку, обратившую нападавших в бегство. Все же очень удивленные тем, что остались целы и невредимы сами, как невредимы остались и кони, французы посмотрели вслед неприятелю и насчитали четырех прусских улан, уносившихся прочь галопом, прямо через лес, не разбирая дороги, и почему-то хохотавших во всю мощь своих глоток, и взрывы этого дикого хохота множились и множились эхом, становясь постепенно все глуше и приобретая какой-то странный и замогильный характер. Столь поспешное бегство и эта необъяснимая веселость повергли де Коринта в глубокую задумчивость.
Однако второе, еще более странное приключение ждало де Коринта на обратном пути в часть, как раз при наступлении ночи, в ту пору, что у нас называют «порой меж волком и собакой», то есть в сумерках. Он ехал по дороге обыкновенной рысью, а за ним следовал его ординарец. В тот миг, когда они поравнялись с пустой, скрипучей телегой, которую с грехом пополам тащила старая обессилевшая кляча, граф Анри увидел, как откуда ни возьмись на обочине справа от телеги появился крестьянин очень и очень почтенного возраста; он держал вожжи и правил лошадью. Старик поразительно высок и пугающе худ, он одет в точную копию солдатского френча, застегнутую на все пуговицы, до самого подбородка, и в очень узкие и какие-то куцые брюки: и френч и брюки сшиты из тонкой хлопчатобумажной ткани, темной, но странно блестящей, переливчатой. Головы старца не видно, так как она почти исчезла под круглой широкополой шляпой, твердой, негнущейся и по виду скорее смахивающей на шляпу бретонца, чем на шляпу жителя Лотарингии.
Старик несет на плече косу из тех, с которыми обычно ходят жнецы (но для чего она ему в такое время года?), и внезапно он яростно взмахивает ею прямо перед самым носом офицера. Испуганный конь пятится, и сей маневр делает капитана недосягаемым для нападающего. Однако старик выказывает прямо-таки поразительную ловкость, несмотря на то, что внешне выглядит слабым и беспомощным, что руки у него прежде подрагивали, а поступь была нетвердой. Сейчас же, глядя на него, можно подумать, что он не то летает, как птица, не то двигается скачками, словно огромный ядовитый паук. В мгновение ока он вновь оказывается рядом со всадником, прямо перед грудью белоснежного коня, и снова бросается на офицера, выставив вперед свое грозное оружие времен восстания шуанов таким образом, словно он желает перерезать офицеру горло или, по крайней мере, вознамерился изрезать, исполосовать ему лицо.
Ординарец, сочтя, и совершенно, кстати, справедливо, что капитану грозит опасность, выхватывает седельный пистолет из ленчика седла и делает предупредительный выстрел. И тотчас же кровожадный и непонятно почему столь мстительно настроенный старец даже не падает, а валится как подкошенный поперек дороги, но сам процесс падения тела весьма странен, ибо он совершается как-то постепенно, словно в замедленной съемке, и руки и ноги, подергиваясь, выписывают в воздухе какие-то кабалистические знаки. Ординарец спрыгивает на землю и склоняется над неподвижным телом; совершенно очевидно, что старик мертв, и умер он мгновенно, хотя на теле у него не видно никакой раны. Да и солдат-то, кстати, стрелял наугад, не целясь, скорее для того, чтобы напугать крестьянина, а не для того, чтобы попасть в него.
Именно в эту минуту де Коринт замечает, что заточенное стальное лезвие косы укреплено на рукоятке неправильно, режущей кромкой вверх, вне всяких сомнений для того, чтобы превратить сие орудие мирного сельского труда в эффективное и грозное оружие, в своеобразную боевую алебарду. Вероятно, старик — один из обитателей деревни Волчий Вой, сошедший с ума в результате пережитого потрясения и утративший способность отличать французских драгун от прусских улан. Старая и, быть может, глухая лошадь, не поняла и даже не заметила, какая драма разыгралась на дороге из-за того, что надетые ей на глаза шоры очень суживали ее поле зрения, и она продолжала все так же медленно-медленно, механически переставлять ноги, словно ничего и не произошло.