Ивонна Каню (через год ставшая супругой моего отца, а через два — моей матерью), стремившаяся с момента окончания боевых действий найти способ вернуться в ее дорогой Оденвальд, бывший для нее неким «потерянным раем», а если уж и не попасть в это священное место, которое ей, кстати, так больше и не довелось увидеть, то хотя бы приблизиться к нему, насколько это возможно, так вот, Ивонна Каню согласилась занять скромную должность стенографистки в управлении, где служил отец, и смешила этих молодых воинов, пребывавших в блаженном состоянии безделья после тяжких ратных трудов и быстро вновь обретавших свою прежнюю веселость безусых юнцов, вчерашних лицеистов и учеников коллежей, потому что вместо дамской сумочки она носила через плечо грубый солдатский мешок, да еще ко всему прочему это был мешок солдата не французской, а португальской армии; надо сказать, что эта реликвия бережно хранится и сегодня на чердаке дома в Керангофе, и я помню, что мама всегда ходила с этим мешком за спиной в те далекие годы, когда мы все вместе отправлялись на прогулки по окрестностям, а еще я помню, что на ее черных волосах всегда красовалась прямо-таки «вечная», неизменная зеленая фетровая шляпка, выделанная под кротовый мех.
В нашем «семейном фольклоре», то есть в семейных преданиях, бытовало великое множество историй, связанных с мифическим периодом Агонданжа и Тьонвиля из жизни наших родителей, историй порой правдивых, а порой и в значительной степени приукрашенных папой, и мы частенько пересказывали друг другу эти и другие истории, подсмеиваясь по очереди то над одним, то над другим членом нашего клана, иногда вышучивая кого-то с забавным упрямством, а порой даже и с безрассудным упорством, что, однако же, нисколько не умаляло нашей взаимной нежности и глубокого чувства взаимосвязанности, чувства общности. Но как только в каком-нибудь рассказе словно по неосторожности вдруг всплывало имя де Коринта, тотчас же возникала совершенно непонятная и необъяснимая пауза. Я уже много и длинно рассказывал об этих мгновениях, когда внезапно все умолкали, об этих «зияющих провалах» в разговорах, которые так сильно смущали и волновали меня в раннем детстве и юности, ибо я очень быстро заметил, что существовало табу, запрещавшее мне проникать в некую область, слишком хорошо охраняемую, чтобы не скрывать никаких греховных тайн, и мне впоследствии потребовались годы кропотливых поисков и блужданий в потемках только для того, чтобы нащупать хоть какие-то подходы к этому закрытому для меня миру, кое-как найти к нему подступы.
В комиссии, созданной после перемирия, той самой, о которой я только что упомянул, де Коринт и де Бонкур таким образом вновь встретились и почти этой встрече не удивились. Именно благодаря совместной работе их дружеские отношения могли развиваться в полнейшей безопасности, их дружба могла крепнуть, потому что они виделись часто, а иногда и бывали вместе чуть ли не с утра до поздней ночи, вместо тех кратких встреч, какими они были вынуждены довольствоваться прежде, до перемирия. С того самого времени, я полагаю, в ходе продолжительных неторопливых бесед с глазу на глаз, которым де Коринт с де Бонкуром посвящали свой досуг, они набрасывали в общих чертах план создания будущего братского сообщества объединившихся французских и немецких военных, с целью немедленного примирения двух враждующих народов, понапрасну растрачивающих в ненужной и бессмысленной борьбе свои богатства и проливающих реки крови; однако же создание подобного союза преследовало в отдаленном будущем и цель военного и политического объединения двух государств, за которым вскоре последовало бы в результате их объединенных усилий воссоздание империи Карла Великого от Бреста на побережье Атлантики до Кенигсберга, куда вошли бы и Каталония с Ломбардией. И тогда коварной и вероломной Британии не осталось бы ничего иного, как хорошо себя вести и поостеречься слишком уж задирать нос. Предвидели они также и то, что союз этот будет очень и очень нужен тогда, когда однажды возникнет необходимость организовать большой крестовый поход против большевиков…