В самом деле, примерно через месяц комиссия Национального центра киноискусства, которая принимала решение относительно предоставления (или нет) воистину драгоценного аванса на съемку фильма по заявке режиссера, — комиссия, где, как я считал, у меня не было врагов, а заседали лишь друзья, — единодушно отклонила проект «Бессмертной», моего первого фильма. Так как столь недружелюбно настроенная комиссия была теоретически всего лишь органом совещательным и ее решения не имели силы закона, я тотчас же воззвал к министру о помощи. С обратной почтой я получил письмо, в котором Мальро в крайне «пылких» выражениях уверял меня в том, что столь необходимый аванс мне гарантирован. Таким образом я обязан ему тем, что смог, не откладывая дела в долгий ящик, приступить к осуществлению моей третьей карьеры, кинематографической, присовокупив ее к карьере романиста, последовавшей за карьерой агрономической.
Что касается «Бессмертной», то это был интересный, любопытный фильм, очень амбициозный и претенциозный; я тогда был исполнен честолюбивых помыслов, но еще плохо владел своей темой, и это порой весьма заметно ощущалось в фильме. Вопреки всем принятым в фантастическом кино правилам, по моему замыслу было необходимо избрать план (в кинематографическом смысле слова) в качестве единого средства повествования, а вовсе не эпизод, как это было прежде. Различные параметры плана (рост актера и его положение в кадре, его жесты, движение камеры, проход статиста или проезд машины, освещение и т. д.) порождали цепочки ассоциаций, создавали возможность проводить некие параллели, делать противопоставления и прибегать к хитроумным монтажным соединениям, которые теперь больше уже практически не зависели от пространственно-временной непрерывности.
Наше посольство в Анкаре под нажимом первого советника-фрондера, считавшего секретный министерский циркуляр, предписывавший принимать очень жесткие санкции к любому заезжему «подписанту» из числа тех самых 121 «манифестантов», бумагой маловразумительной и крайне расплывчатой, неопределенной и двусмысленной, напротив, постаралось по максимуму облегчить мне работу (большой деревянный дом на Босфоре, играющий столь существенную, можно сказать, основополагающую роль в сценарии, служит летней резиденцией послу, любезно предоставленной для создания фильма), но сложности съемок в Стамбуле с командой опытных, заслуженных кинематографистов-практиков, считавших себя своего рода хранителями законов жанра и страшно этим гордившихся, оказались неожиданно для меня очень и очень значительными. Что же касается самого результата работы, то есть самого фильма, то он не во всем и не всегда кажется мне убедительным, ибо в нем была недостаточно заметна и ощутима для обычно не слишком-то внимательного зрителя игра звуковых и изобразительных символов-знаков, на которой, собственно, и строилась вся структура монтажа. Однако же, несмотря на эти недостатки, как только в прокате появилась стандартная копия фильма, мне тотчас была присуждена премия имени Луи-Деллюка, то есть я получил самую высокую награду, вручаемую начинающему кинематографисту, быть может, так случилось просто потому, что я тогда был в моде.
Однако встречен фильм при выходе на экраны спустя несколько недель был неважно, а пресса отзывалась о нем просто отвратительно. Короче говоря, я потерпел настоящее крушение, меня низвергли с пьедестала, что в общем-то достаточно характеризует, сколь спорны и сомнительны были мои вес и влияние даже в среде интеллектуалов в начале 60-х годов. Я припоминаю одну особенно оскорбительную и уничижительную статью в том номере «Монд», где Баронселли, отдавший за меня свой голос при обсуждении кандидатур на премию имени Деллюка и на следующий день опубликовавший в рубрике «Хроника» восторженный отчет о голосовании, оставил меня на сей раз на съедение (из лени? или из трусости?) нежной и мягкой Ивонне Баби, о которой сказать, что она меня не любила, означало ничего не сказать. По
забавному и любопытному совпадению или стечению обстоятельств в том же номере газеты, но на так называемых «литературных страницах» была опубликована хвалебная рецензия на эссе Брюса Морисетта, посвященное моим первым романам, тем самым, что в свое время, то есть когда они выходили в свет, всякий раз бывали разруганы в пух и прах, буквально изничтожены на страницах той же «Монд» авторами многочисленных статеек; и вот теперь в этой честной новой статье — подписанной, как мне кажется, именем Жаклин Пиатье — автор от имени газеты приносила извинения за прежние оскорбления и публично каялась в прошлых грехах, выражая сожаление по поводу того, что должен был найтись американец, чтобы научить нас, французов, читать произведения современного французского автора. И случилось все это в то время, когда я мог отмечать своеобразный юбилей, так как десятью годами ранее, чуть ли не день в день некий Робер Куапле взял на себя труд отправить «Резинки» под нож или в печь своим вердиктом, и упрямое, упорное непонимание и нежелание этого господина что-либо понимать очень походило на то непонимание, с которым я снова столкнулся на посвященных зрелищам и развлечениям страницах газеты.