Чтобы заиметь хоть какой-то шанс выбраться из этой наезженной колеи, покончить с этой рутиной, сейчас нужно решительно стать на противоположную точку зрения и опровергнуть эту систему, начав с восстановления главенствующей роли того первоначального и первостепенного свойства всякого искусства, которое, собственно, и делает его искусством: потребности и способности без стыда и без страха показывать и называть материал, на котором строится произведение, а также и созидательную работу, производимую над данным материалом. И если материал непокорен и непослушен, если с ним нужно вести борьбу, то пусть эта борьба ведется в открытую, на глазах у зрителей, а не за их спинами. И если требуется найти некоторое сходство с миром, то пусть это будут поиски сходства по меньшей мере с реальностью, то есть со вселенной, с которой сталкивается и которую одновременно порождает наше подсознание и наше бессознательное (сдвиг и замещение значений, смешение и путаница в мыслях, сумятица и замешательство, парадоксальные, противоречивые образы, рожденные воображением, сны, грезы, мечты, сексуальные фантазии и фантазмы, ночные страхи и кошмары при пробуждении), а не с фальшивым, искусственным миром повседневности, с миром так называемой осознанной и сознательной жизни, которая является всего лишь безвкусным, пресным, бесцветным, пошлым, успокоительным результатом всех видов нашей цензуры, то есть различных запретов: морали, разума, логики, почтения к установившемуся порядку вещей.
Я, разумеется, могу оценить достаточно верно, что некоторая противоречивость, по крайней мере внешняя, способна дискредитировать в глазах читателя данную судебную речь, написанную, кстати, несколько лет назад, но под которой я готов подписаться и сейчас. Я ратую в ней за плодотворность эффекта разрывов и размыканий цепей, иррациональных столкновений, внутренних противопоставлений и противоречий; однако сам мой собственный текст постоянно остается в строгом соответствии с традиционной логикой, остается разумным и вполне соответствующим общепринятой норме. Чтобы мне оправдаться, было бы бесполезно прибегать здесь к диалектике; все объясняется гораздо проще, и, чтобы избежать любых недоразумений и ошибок, я повторю мое объяснение еще раз.
В процессе написания и формулирования вышеупомянутых строк я не создаю произведения творческого. Если употребить термины, предложенные совсем недавно Роланом Бартом, я в данном случае выступаю не в качестве «писателя», а в качестве скромного «пишущего», потому что мне есть что сказать, я хочу что-то сообщить людям, и содержимое моего сообщения существует в моих мыслях, в моем мозгу задолго или незадолго до того, но все равно «до того», как я его сформулирую; и речь идет просто о том, чтобы терпеливо и тщательно изложить то, что я хочу сказать, в наиболее ясной и доступной форме, следуя правилам построения речи, которые, к счастью, одинаковы и для моего читателя, и для меня. В сравнении с сей скромной ролью толкователя и комментатора, лишенной особого риска, но одновременно лишенной и всякого блеска, а потому и не сулящей ни провала, ни шумного успеха, притязания писателя (или кинематографиста), разумеется, несоразмерно больше.
Де Коринт входит в свой кабинет и направляется к столу красного дерева, где его ожидает прерванная на время работа. Он виден спереди, как раз в тот миг, когда он закрывает дверь, через которую только что вошел. Он на секунду замирает и устремляет взор куда-то вдаль, к источнику света, то есть к нам и к окну, невидимому в кадре, как и стол, находящийся как раз под окном. Затем де Коринт медленно поворачивает голову и обводит взглядом стены, посмотрев сначала на правую, а затем на левую, словно измеряет и оценивает до мелочей знакомое пространство, и при этом замечает на стенах две большие, очень темные картины: с одной стороны на него смотрит черный рыцарь с окровавленным копьем, а с противоположной стены взирает изображенный на портрете лорд де Коринт, каким он был во времена битвы при Дартмуре.