Но как бы там ни было, при всем своем чудовищном и хрупком величии фантазм не реализуется, не претворяется в жизнь. Его абсолютная красота, его свобода несовместимы с возможными дефектами и недостатками. Одному только образу и иллюзии (в произведении искусства или в искусной, тонкой игре) удается на краткий миг создать весьма приблизительное его подобие. Зато следует опасаться его отторжения и подавления, а следовательно, и попыток его вытеснения из сознания: изгнанный из нашего созидательного воображения, фантазм представляет определенную опасность, ибо очень велик риск, что он внезапно вновь проявится в безнаказанности одиночества, или прорвется при коллективном возбуждении, грозящем насилием, в отвратительной, гнусной форме тривиальных, вульгарных, пошлых и «реалистических» преступлений, отмеченных печатью серой посредственности, заурядности и скуки. Итак, станем же впредь остерегаться морализаторских кляпов, ограничивающих свободу слова, но будем также опасаться и слишком чистых с виду девочек с ангельскими сердцами… (Случайно ли слова с одним и тем же корнем, что и у имени Анжелика, имени, которое я постоянно стараюсь изгнать из моих воспоминаний, а оно упрямо возвращается, имени, наитеснейшим образом — как известно — связанным с историей моей жизни, появляются здесь, в этой книге, во второй раз, разделяемые всего-то одним абзацем?)
За чем пристально наблюдают наши цензоры? О чем они неустанно пекутся? О чистоте морали народа, о чистоте морали, процветающей в государстве. Ну что же, если все этим и ограничится, то тогда все хорошо: в конце концов у каждого своя работа и свои обязанности. Но цензоры претендуют также на нечто большее, на право вести борьбу с распространением зла или преступления, как они говорят, и вот тут-то и возникают определенные сложности. По их твердому мнению, установившемуся, кстати, не сейчас, а насчитывающему уже много веков, потребитель произведения искусства с явно выраженной садистско-сладострастной направленностью (романа, современного фильма, комикса, картины в музее живописи) будет принужден вследствие чрезвычайно сильного миметического эффекта, то есть непреодолимого желания подражать некоему примеру, совершить в своей собственной реальной жизни кажущиеся столь приятными, забавными, занятными злодеяния (а кто говорит, что они приятные, забавные и занятные?), а потом он вновь обратится к книге, экрану или к холсту, которого касалась кисть мастера, чтобы насладиться и насытиться кровавыми зрелищами. Цензоры полагают, что человек, находившийся у края пропасти, будет быстро туда увлечен безвозвратно; вместо того чтобы бороться с гнездящимся в нем самом злом, он самозабвенно отдастся в его власть. Тот же, кого ничто подобное до сих пор не касалось, кто ни с чем подобным не сталкивался и ни о чем подобном не помышлял, внезапно не только с изумлением, но и с наслаждением (а кто же это говорит?) откроет для себя новые горизонты, бескрайние горизонты удовольствий, о которых он раньше никогда не думал и не грезил и о которых он при других условиях, разумеется, никогда бы не узнал и не возмечтал.