Древние греки, мудрость и гражданскую сознательность которых восхваляют и в наши дни, придумали для этой цели народное зрелище, то есть изобрели свой великий театр преступных фантазмов, где инцест, отцеубийства, жертвоприношения девственниц, убийства, растление и изнасилование детей постоянно совершались на сцене на глазах у широкой публики, перед доблестными молодыми людьми и отцами семейств, очищавшимися, избавлявшимися таким образом от призраков, что обитали в них, вне зависимости от того, сознавали они это или нет. Называли эту «очистительную» баню катарсисом. Моралисты же, проповедники высокой нравственности делают нечто противоположное, не пытаясь разрушить и уничтожить эти прискорбные, достойные сожаления страсти и желания (да и как бы они могли этого достичь?), а лишь требуя окружить их стеной молчания и надеть всей пастве непроницаемые повязки на глаза. Правда, в наши дни, к счастью, многие признали, что подобные методы — методы жесткого пуританства и деспотичной добродетели — создают крайне благоприятные условия для того, чтобы человек предстал за свои реальные деяния перед судом присяжных или перед военным трибуналом.
Признали? Кто угодно, но в любом случае не Никсон (и никогда ничего подобного не сделает никто из профессиональных цензоров), оставив без внимания выводы, причем весьма категоричные, к которым пришла им же самим созданная комиссия, а также петиции и протесты либералов, доводы рассудка и результаты социолого-статистических исследований, он только еще больше ужесточил нормы и правила относительно создаваемых книг и фильмов и установил еще более суровые наказания для нарушителей этих правил. Точно то же самое произошло и во Франции в то время, когда Мишель Ги пожелал несколько смягчить устаревшее, обветшавшее законодательство в данной области, напрямую зависевшее в принципе от возглавляемого им министерства: ведь тогда практически все разом объединившиеся левые, во главе с коммунистической партией и Всеобщей конфедерацией труда подняли жуткий крик и бросились на защиту общественной нравственности и порядка. Президент Жискар был слабаком и боялся шумихи. И цензура осталась на своих позициях, если только не усилила их.
Лично я отношусь к числу тех, кто верит — как Софокл — в очистительную силу представлений, устраиваемых среди бела дня и при большом стечении народа. Но для того, чтобы представления эти оказали в должной мере воздействие на зрителей, афинские актеры надевали на лица застывшие стереотипные маски, дабы исключить совершенно всякую возможность реалистической иллюзии. На деле очень похоже на то, что необходимость остраненности, отчуждения в искусстве была признана давным-давно (за две или три тысячи лет до Брехта) для того, чтобы наивный зритель или читатель не поддался соблазну бездумно отождествлять себя с героем и перенести на себя его действия, как бы присвоить их. Нужно же следующее: чтобы он посмотрел со стороны на самого себя; таким образом между им самим и тем зрелищем, что ему предлагают посмотреть, должна быть создана и обозначена определенная дистанция, для того чтобы в его собственном сознании образовалась внутренняя остраненность. Кстати, те самые потрясения, создававшиеся при монтаже кадров, за которые так ратовал Эйзенштейн, играли точно такую же роль и служили точно такой же цели.
Таким образом, быть может, стоит опасаться, — это единственная уступка, которую я мог бы сделать моралистам и проповедникам высокой нравственности, — как бы впечатление реальности, создаваемое романами определенного типа, а еще в большей степени фильмами (такими, как «Поруганная любовь», например), не увлекло бы примитивных и необразованных или инфантильных зрителей настолько, что они занялись бы имитацией сцен, показанных излишне правдоподобно. Ну вот я и оказался, совершенно непредумышленно и непреднамеренно, для самого себя абсолютно неожиданно, на стороне тех, кто ратует за воспитание в гражданах сознания гражданского долга, вообще за привитие гражданам сознательности и за принятие эффективных мер для предотвращения преступлений!