После следующего перерыва председатель палаты (по крайней мере, мне кажется, что именно так именуется его должность) предпринимает неожиданный отвлекающий маневр, вызывающий в зале волну сдавленных смешков и веселого перешептывания; он заявляет, что в любом случае не сможет вынести постановление… потому что не видел фильма, о котором идет речь! «А почему? — восклицает мой защитник, становясь все более и более агрессивным. — Кассеты с пленками были переданы в канцелярию суда три недели тому назад специально для того, чтобы члены суда могли ознакомиться с фильмом». — «Я чувствовал себя очень усталым», — отвечает судья каким-то несчастным, жалким голосом. На сей раз зал прямо-таки вздрагивает от взрыва хохота. Коротышка Массаро вскакивает с места, и полы его просторной мантии развеваются, словно крылья демона; он использует всеобщее замешательство, чтобы развернуть перед глазами членов суда огромную непристойную гравюру, весьма недвусмысленную, несмотря на довольно академичную манеру исполнения, подписанную именем Пикассо. «Ну, уж тут-то, по крайней мере, вы понимаете, о чем идет речь?» — вопит он, потрясая гравюрой перед рядом черных мантий, похожих на тоги римских сенаторов. Шум и волнение среди публики нарастают. Председательствующий грозит отдать приказ очистить зал. Объявляется еще один перерыв.
Когда заседание возобновляется, по причине того, что часть членов суда каким-то таинственным образом окончательно испарилась, мне задают вопрос, когда я могу вернуться на величественные берега Большого канала, так как вынесение приговора откладывается до следующего заседания. Я передаю почтенным судьям расписание моих ближайших поездок и особо отмечаю поездку в Нью-Йорк на осенний семестр, начинающийся в середине сентября. Возникает дискуссия с целью согласования расписания различных персон, чтобы определить время, которое удовлетворило бы всех. После еще одного, последнего, перерыва (зал, однако, постепенно пустеет) я узнаю, что в конце концов заседание суда назначено на 10 октября! Таким образом судьи смогут произнести свой вердикт в мое отсутствие и без моих папарацци…
Самое же смешное заключается в том, что по окончании рассмотрения дела фильм «Медленные соскальзывания в удовольствие» будет приговорен к смертной казни на костре: к уничтожению огнем в общественном месте всех копий, а также и итальянского негатива. Мой читатель, быть может, и припомнит, что сцена с сожжением на костре есть в фильме, припомнит он, быть может, и то, что там есть и сцена, в которой судья — вслед за священником — признается в своей слабости перед колдуньей; подобно следователю, допрашивавшему Мориса Бланшо по поводу так называемого «Манифеста 121», он в конце концов просит предоставить ему возможность отдохнуть из-за огромного переутомления и нервного истощения.
Публичная «карьера», то есть зрительская, прокатная судьба фильма «Медленные соскальзывания в удовольствие», кстати, была достаточно неровной, забавно-изменчивой. В то время, когда фильм вышел на экраны во Франции, пресса, отчасти возмущенная и шокированная, сначала обходила его полупрезрительным молчанием, ибо она предпочитала видеть в нем лишь некую композицию на основе жеманного кривляния на садо-порнографическую тему. Но очень скоро ошибка была исправлена и вина искуплена: к примеру, дорогой Бори, который едва не сразил меня наповал несколькими беззастенчивыми и даже развязными строками в конце статьи, вообще не имевшей к моему фильму никакого отношения, через полгода назвал именно его среди самых значительных произведений искусства, коими был отмечен для него 1975 год, тот самый фильм, что стал тогда моим лучшим, моим наивысшим достижением. Действительно, и сегодня этот фильм как здесь, так и по другую сторону Атлантики чаще всего (из того десятка, что я снял на этот день) идет на экранах, его больше всего изучают, препарируют, анализируют, разбирают по косточкам. Так, Министерство иностранных дел не побоялось присоединить эту ленту к собранию видеокассет, упакованных в роскошный футляр, собранию, призванному дать представление о моем творчестве при помощи аудиовизуальных средств, снабженных к тому же замечательным, заснятым на пленку критико-справочным аппаратом, обязанным своим появлением на свет таланту Франсуа Жоста.