Что касается священника, тюремного духовника, то девушка-подросток, очень быстро угадав в нем человека, одержимого садо-лесбийскими страстями, нарочно рассказывает ему невероятные, сногсшибательные истории в духе «черного» средневекового романа или в духе подвигов испанской инквизиции про мерзких монахинь, взявших на себя роли влюбленных палачей в тайных подземных застенках тюрьмы, на первый взгляд снаружи такой чистой, добропорядочной и безопасной. Первым не выдержит испытания и поддастся искушению страдающий галлюцинациями пастырь, буквально изничтоженный, погубленный речами (весьма красочными) моей дьяволицы с невинным личиком инженю. Но и судья, человек, гораздо более остро чувствующий обман, замечающий нагромождение противоречий, более ловкий, изворотливый, более сложный, а также и более прозорливый (Мишель Лонсдейл, великолепный, блестящий в своем полубредовом состоянии, на грани безумия), в свой черед утратит почву под ногами и оступится.
Никто, как мне кажется, в этом открытом и неистовом противостоянии — почти манихейском — между разрушительным, пагубным воображением и тяжелой машиной по поддержанию общественного порядка не должен бы заподозрить меня в том, что я сторонник последнего. На протяжении всего фильма моя непокорная и непокоренная девушка-подросток, пусть абсолютно обнаженная, пусть появляющаяся в коротеньком платьице заключенной, предстает перед зрителями живой, смышленой, толковой, ловкой, чуть странноватой и забавной, яркой, столь же самостоятельной в своих суждениях, как и в высшей степени прекрасной, совершенной в своей юной прелести. В то же время представители рациональной, ориентированной на целесообразность власти, к тому же привыкшей прибегать к методам принуждения, не только слабы и не уверены в себе под прикрытием масок так называемого авторитета, влияния и данной им власти, нет, так сказать — это значит ничего не сказать, ибо они еще и бесконечно несчастны в глубине души. И как можно вообразить, что я на их стороне, что я их защищаю или что я даже отождествляю себя с ними?
К несчастью для меня, я так же был верен и другой стороне весьма двусмысленной книги Мишле. Его слишком уж привлекательная, соблазнительная колдунья являет собой воплощение свободного, независимого сознания, будущей надежды революции и надежды на грядущую революцию (разве не Мишле придумал ту самую славную милашку Марианну из наших мэрий, что на какое-то время позаимствовала пухленькое личико и обнаженные груди Брижит Бардо?); но одновременно она остается объектом мужского вожделения — в котором сладострастие и сластолюбие властно требуют подвергнуть нежную плоть жестоким мукам, — и наш моралист (о сосредоточенном внимании к женской крови и о придании ей определенного эротического смысла в его произведениях пишет Барт, выявляя само явление и подчеркивая его), так вот, наш моралист описывает пытки во всех деталях, описывает красочно, со столь явным вкусом, со столь явным смаком гурмана, что всякий просто не может не насторожиться, а люди, питающие подобные же склонности, неизбежно почувствуют в авторе родственную душу. И да соблаговолят мне простить то, что я не стал прибегать к уловкам и уверткам по столь важной основополагающей проблеме, по которой я считал себя просто обязанным высказаться честно и откровенно, дать верное ее истолкование и добросовестное отображение, не скрывая моей собственной причастности к сфере подобных фантазмов. Однако меня удивляет, что только эта сторона фильма — гораздо менее важная, разумеется, чем показанное в нем противостояние, чем содержащаяся в нем антитеза этой стороне, что видно и по хронометражу ленты, и по впечатлению, производимому всей историей, — привлекла особо пристальное внимание наших зашоренных, ограниченных амазонок.