Свобода, без сомнения, — страсть тяжелая, причиняющая много неудобств и страданий, а порой и несчастий. И превратности борьбы феминисток за свои права служат наилучшей иллюстрацией этому утверждению. В самом начале дело, за которое боролись дамы, казалось правым, абсолютно ясным и лишенным каких бы то ни было подвохов: речь шла всего лишь о том, чтобы заставить признать женщин равными мужчинам. Прежде всего они хотели добиться равноправия перед лицом закона, а также и того, чтобы их слово было признано равным по своей силе нашему слову, слову мужчин; ибо на Западе точно так же, как и на Востоке, если женщина порой и обладает большой силой и властью, в том числе и оккультной, то традиционно право говорить предоставляется мужчине. Таким образом система понятий общества (идеологический консенсус) везде и всюду остается чисто мужским: даже руководимый и управляемый тайком старой супругой, молодой любовницей или королевой-матерью взрослый мужчина, самец, всегда сам держит речь.
Дать слово женщинам требовалось срочно, и в качестве обязательного начала надо было разрешить свободно высказываться по различным проблемам всему женскому полу как таковому (не ограничивая его речь лишь нежным и тихим шепотком немного нескромной и болтливой прелестной безделушки, призванной украсить жизнь мужчины). И действительно, с трудом уже можно было терпеть такое положение, при котором только Фрейд, или Д.-Г.Лоуренс, или Сад, или Магомет (или Дидро) могли нам объяснить, что же такое женщина. Возникла настоятельная необходимость, чтобы пол, о котором мужчины рассуждают столь охотно, заговорил наконец о себе сам. Ну что же, на сей счет и возразить нечего. Но недостаточно только говорить, надо еще заставить себя услышать и слушать, и женщины очень быстро обнаруживают, что наши уши забиты словами, произнесенными по поводу женского пола на протяжении столетий и тысячелетий. Однажды выработанное и занявшее свое место мировоззрение не позволяет себя легко развенчать и «свергнуть с престола»: ведь оно находится у власти, то есть в обществе существует тенденция усваивать только то, что оно без конца пережевывает, твердит и мусолит. Теперь для женщин разговоры с мужчинами на равных таким образом не имели бы никакого смысла; нет, теперь нужно говорить громче мужчин, а наилучшим средством достижения сей заветной цели было бы… заставить их замолчать…
И мы ежедневно наблюдаем (даже при том, что наша страна вовсе не находится в авангарде в данном вопросе) крайне боевито настроенных, воинственных дам, ярых сторонниц идеи освобождения женщин от их цепей, требующих без зазрения совести поддержки от цензуры: то какая-то книга, то какой-то журнал, то какой-то спектакль, то какая-то афиша обвиняются в том, что якобы дают «плохое» представление о женщине, то есть в преступном содействии поддержанию ненавистного, омерзительного мировоззрения, выработанного и установленного мужчинами. Для начала они набрасываются на публикации, спектакли и фильмы, чьи создатели не пользуются особым авторитетом и не имеют определенного веса в обществе, на вещицы незаметные и малоизвестные; неделю за неделей, день за днем газеты сообщают нам мягко и ненавязчиво о запретах, наложенных то на мультфильм, то на рекламный ролик, то на иллюстрированный журнал…
Но это еще только цветочки, только, так сказать, мелкие стычки с передовыми отрядами противника, с разведчиками, нападающими на одиночек, на отставших, на неудачников. Но стрелы все точнее разят цели, ложатся все ближе к центру. И однажды, в одно прекрасное утро, нам предстоит с изумлением узнать, что маркиз де Сад, Жорж Батай, Мандиарг или Полин Реаж снова брошены в застенки, заперты на полках в хорошо охраняемых закрытых фондах библиотек. Не предлагала ли вполне недвусмысленно герцогиня де Бовуар принять подобные меры по отношению к нашему божественному маркизу? Однако же и занятной выглядит эта борьба за сексуальное раскрепощение, борьба, тотчас приводящая к старому, доброму, деспотичному пуританству, требующему охолостить всё и вся.