Дело действительно происходит в большом фойе Оперы, ближе к концу антракта, во время одного из вечерних приемов в протокольной одежде, что имеют место каждую среду. В этот день в Опере идет новый балет Сержа Лифаря, вполне вероятно, «Рыцарь и девушка». Как обычно, я должен был в течение многих часов отстоять в длиннющей очереди за неделю до знаменательного события на улице Скриб вместе с моей сестрой Анн-Лиз, чтобы заполучить драгоценные билеты на недорогие места в амфитеатре, что располагается на самом верху огромного зала, под крышей. Даже с учетом строгих правил только для зрителей, занимающих места в партере, в бельэтаже и в ложах первого яруса настоятельно предписывается быть во фраке, смокинге или в парадном мундире, а на галерку можно прийти и в обычном костюме. Однако «сегрегация» внутри театра соблюдается не слишком строго, и зрители, даже не блистающие светскими туалетами, имеют возможность потихоньку, почти тайком пробраться к парадной лестнице, к изукрашенным с большой пышностью галереям и колоннадам, где степенно и неторопливо прогуливаются, храня молчание, разряженные в пестрые одеяния господа и дамы, образующие плотную толпу.
У бара зрители о чем-то вполголоса разговаривают, и в воздухе висит приглушенный неясный гул, как в какой-нибудь великосветской гостиной, изредка прерываемый и заглушаемый сухими пощелкиваниями каблуков, тоже чуть приглушенными, словно бы сдерживаемыми, тонких офицерских лакированных сапог, ступающих по мраморным плитам, образующим прихотливый, замысловатый узор. Мое внимание тотчас же привлекает одна пара, привлекает именно самим фактом своего присутствия в этом месте, олицетворяющем собой наше поражение и служащем напоминанием о том, что мы отныне призваны соблюдать величайшую осторожность и осмотрительность и что принуждают нас к этому элементарные правила приличия и здравый смысл. Итак, пару, привлекшую мое внимание, составляли двое: старший офицер «почившей в бозе» французской армии, высокого роста и отменного телосложения, гордо, даже надменно и спесиво возвышающийся над ослепительно-прекрасной юной девушкой в платье из белого муслина, тем более обращавшей на себя внимание своими обнаженными плечами и роскошной рыжей шевелюрой, горевшей ярким пламенем в свете люстр, что она была в этой толпе почти единственной женщиной, за исключением нескольких старых дам из высшего света, вероятнее всего вдов, в темных длинных платьях в виде туник. (Моя сестра, менее смелая, чем я, или менее любопытная, осталась сидеть на нашей далекой галерке.)
Я едва-едва успел узнать Анри де Коринта в этом блестящем полковнике в предписанном уставом мундире цвета хаки, очень элегантного покроя, сшитом явно у хорошего портного и украшенном двумя орденскими планками с тонкими разноцветными ленточками. Спутница де Коринта как раз в эту минуту стояла с бокалом в руке и смотрела на графа снизу вверх, словно пристально изучала его посеребренные виски. Внезапно между мной и графом возникли серо-зеленые мундиры и мгновенно скрыли от моего взора все происходящее, или, как говорят военные, «закрыли мне поле зрения». Именно в этот миг раздался звон разбитого хрустального бокала, разлетевшегося на тысячи крохотных осколков, и затем в фойе воцарилась тишина, абсолютная, полная тишина, словно внезапно оборвалась лента со звуковым сопровождением фильма.