Кто-то тихо, вполголоса произносит: «Да вы с ума сошли!» Два молодых офицера вермахта разом делают шаг вперед, чтобы положить конец этой постыдной демонстрации девичьего тела. Однако в тот же миг какой-то человек, намного старше них и одетый в черный мундир (который, как мне представляется, является униформой для служб, обеспечивающих безопасность Рейха), спокойно и уверенно вмешивается в это скандальное дело: коротким и резким взмахом левой руки он делает знак двум офицерам остановиться, в то время как правой он вытаскивает из внешнего кармана своего кителя, но не до конца, а так, чтобы было видно только то, что следует увидеть, какой-то странный предмет, какую-то металлическую пластинку, перечеркнутую красной полосой, в центре которой находится белый круг с ярко выделяющейся на этом фоне черной свастикой. Лейтенанты мгновенно вытягиваются по стойке «смирно» и щелкают каблуками абсолютно синхронно, словно они не люди, а заводные куклы.
Именно этот резкий звук, разорвавший тишину словно грохот выстрела, кажется, и разрушает волшебные чары. И откуда-то издалека во вновь воцарившейся тишине доносится невероятно тоненький и слабый звон, похожий на звон будильника, что будит нас по утрам: театральный звонок извещает об окончании антракта. Восковые фигуры позволяют себе расслабиться и обмякнуть после пережитого напряжения, тела словно сами собой, помимо воли их «хозяев», разворачиваются, держась почти естественно, с еле-еле заметной чопорностью, и каждый из присутствовавших при этой сцене не спеша направляется в зал так, словно он не видел ничего особенного, обмениваясь на ходу со знакомыми какими-то банальностями по поводу Лифаря и Шовире, звезд сегодняшнего представления. Де Коринт незаметно поддерживает Анжелику, которая, подобно Спящей красавице, уже поднялась и даже начинает вновь «обретать краски», то есть возвращаться к жизни. Граф говорит: «Небольшое недомогание… Мы сейчас отправимся домой». Господин в черном улыбается ему. Так вот, сегодня я твердо уверен, что это был Фредерик де Бонкур.
Этот тоненький дрожащий звоночек, словно доносящийся из дальнего далека, из какого-то сна, звучит сейчас и в конце «Трансъевропейского экспресса», когда падает обратно на подушку хорошенькая головка безжизненной Мари-Франс Пизье, привязанной к своей огромной медной кровати. Трентиньян, только что ее задушивший, выпускает наконец из рук свою жертву и потихоньку уходит. Бесчувственные тела, задранные платья и окровавленные промежности фигурируют также и в «Прекрасной пленнице», и в «Игре с огнем» (где мы видим также нежную Анисё Альвина в мундире вермахта, с ее длинными золотистыми волосами, выбивающимися из-под слишком тяжелой для такого хрупкого создания каски), а еще — если мне не изменяет память — в «Преступной жизни Арчибальда Круса». Что же касается хрустального бокала, разлетающегося на тысячи сверкающих осколков, падающих на гладкий мрамор, то этот образ упорно возникает на протяжении всего моего творчества, почти во всех моих скромных книжках.
А прекрасная Анжелика исчезла, пропала без вести на фронте в Нормандии в июле 1944 года. Ей удалось тогда под чужим именем, разумеется, с коротко остриженными волосами (всего-то длиной в два сантиметра) и с сильно перетянутой бинтами грудью, в самом начале высадки американцев на побережье Франции, попасть в элитную войсковую боевую часть, а именно — в дивизию «Фюрер», где ей благодаря пособничеству одного капитана — как говорят — опять-таки удалось избежать обследования на призывной комиссии и прочих осмотров, через которые ей пройти было бы крайне затруднительно. Тело ее так никогда и не было найдено. Довольно часто я внушаю себе мысль, что она, может быть, похоронена здесь, в парке Мениля, похоронена тайно.
Во время войны в моем большом доме, тогда еще мне не принадлежавшем, располагался вспомогательный полевой госпиталь, и, быть может, именно потому, что на крыше был намалеван большой красный крест, дом избежал печальной участи превратиться в развалины. Хозяйка соседней фермы дала мне недавно фотографию, сделанную именно в то время братом одного молоденького солдатика, погибшего на опушке рощи. На фотографии запечатлена долина под большими буками, та самая, что расположена метрах в тридцати от дома; я, находясь у себя в кабинете, могу видеть ее из третьего окна, хотя мне и немного мешает островерхий щипец западного ската крыши. Так вот, на фотографии видно, что земля на поляне (или в долинке, если угодно) свежеперекопана, над ней поднимаются тринадцать могильных холмиков, на которых установлены тринадцать деревянных, выкрашенных белой краской крестов с традиционными надписями — сведениями о тех, кто недавно был захоронен в этих могилах; у подножия крестов лежат маленькие букетики полевых цветов.