Итак, легенда гласит, что новая Семирамида скакала во главе всадников-киргизов, доведенных до исступления той сверхъестественной аурой, что окружала их повелительницу, ужасающие подвиги и жуткие выходки которой до крайности усиливали их смелость самцов и в такой же мере возбуждали их кровожадные инстинкты, чувственные и сладострастные, те самые, что проявляются у воинов-завоевателей, движущихся вперед огромной единой неумолимой ордой. Итак, эта новая Семирамида гарцевала на своем белоснежном жеребце-производителе с огненно-рыжей гривой дракона, исполняя в воздухе своей обнаженной саблей какой-то замысловатый танец, сея повсюду неописуемый ужас, поджигая избы, кастрируя мужчин ударами топора и вспарывая животы их низкорослым беременным женам, пригвожденным в позе распятого на кресте Святого Андрея на дверях сараев и риг. А еще она приказывала: для «украшения» треугольных площадок в завоеванных и покоренных деревнях сажать на кол 6–7 девственниц, чтобы они стонали и извивались от боли на заостренных палках, слишком толстых для их узких вульв; да еще приказывала сделать так, чтобы пальцы их босых ног касались земли, чтобы кол пронзал жертву как можно медленнее; она приказывала также хлестать несчастных по бедрам и низу живота плетьми и кнутами, а вечером, насладившись вдосталь этим зрелищем, повелевала зажарить живьем три дюжины младенцев, чтобы задать достойный пир предводителям своего войска.
Как явствует из предания, еще позднее, после пира, ночью, она прикажет привести и поставить перед ней на колени юных кормящих грудью матерей, а затем повелит доить их, чтобы затем ее прислужницы выкупали ее в теплом сладком молоке и помассировали самые нежные части ее тела, в то время как несчастным будут одной за другой вырывать с мясом груди прямо у нее на глазах или сжигать при помощи частых прикосновений раскаленного железа, а может быть, даже отдадут на растерзание огромным сторожевым псам.
Легенда гласит, что она очень любила по утрам, в качестве достойного завершения ночных оргий, смотреть, как живьем сдирают кожу или как четыре лошади разрывают на части самых прекрасных пленников, которыми она насладилась ночью и чьи половые органы она сама, своими собственными руками терзала затем раскаленными щипцами.
Эта чувствительная к холоду, постоянно зябнущая амазонка, закутанная по самые глаза в песцовый мех так, что ее почти не видно в складках пышной шубы, все скачет и скачет по разорванным на части, раздробленным телам своих испускающих дух жертв и читает наизусть стихи и поэмы о любви. В своих дворцах она создает «живые картины» на религиозные темы, — которые вскоре превращаются в картины смерти, — и изображаются на этих «полотнах» жития святого Себастиана, святой Агаты и святой Бландины, история святого Иоанна-Крестителя и Саломеи, а также история мученической смерти святой Анжелики, погибшей во времена правления Диоклетиана после долгих жестоких пыток и в конце концов распиленной пополам (ноги ее были широко разведены в стороны и привязаны к железным крюкам) от лобка до талии.
В один прекрасный день она позирует иконописцу в костюме итальянской мадонны с бриллиантовым венцом на золотистых волосах (случилось это после разграбления церкви); однако же если в верхней части полотна она и в самом деле походит на святую, то в нижней — поза ее тела такова, что полы бледно-голубого бархатного платья разошлись и виден ее рыжевато-розовый лобок, а у ее ног лежит бездыханный мальчик, которого она только что задушила, и его кровью обагрены ее унизанные кольцами руки. Говорят, она часто играет на своем излюбленном музыкальном инструменте — цыганской скрипке, — когда подвергает пыткам своих случайных любовников, избранных лишь для утех одной ночи. Она любит музыку, плотскую любовь, кружева, духи, возбуждающие напитки…
Каждую ночь в один и тот же час, как раз перед рассветом, вернее, перед тем, как в первый раз прокричит петух, она оказывается во власти одного и того же кошмара. Ей снится, что она лежит на своем ложе и ее осаждают какие-то мерзкие, отвратительные твари со странными кольчатыми телами, похожими на тела червей, с мягкими панцирями, с длинными усиками-щупальцами, с бесчисленным количеством крючковатых лапок и с острыми челюстями, способными при укусах источать яд. Они ползут отовсюду, со всех сторон одновременно, неумолимо и непреклонно приближаясь к ее обнаженному телу, скованному ужасом настолько, что оно не способно даже шелохнуться. Эти гадкие создания — нечто среднее между крабом и многоножкой-мухоловкой, между клопом и пауком, какая-то дикая, невообразимая смесь. Должно быть, когда она спала, ее, сочтя по ошибке умершей, положили в могилу, и вот теперь она отдана живьем на съедение насекомым-паразитам, пожирающим трупы. Их здесь несметные полчища, они просто кишмя кишат, и в этой копошащейся массе она различает и крохотных козявок размером не больше ногтя, и настоящих зверюг, превосходящих по толщине руку палача… Они уже взбираются по ее ногам, ползут по бедрам, они уже начинают проникать во все отверстия ее беззащитного тела…