В несметном количестве, сказал я… Да, быть может, так и есть… Но я в этом не уверен. Должна же на самом деле существовать какая-то закономерность этих пертурбаций, этих коловращений, должен существовать некий закон этих революций, этих вращений планет, этого перемещения созвездий и образования этих фигур, образов и рисунков. Сегодня мне известно лишь только то, что я никогда не буду способен успешно сам завершить подсчеты, вопреки моим прежним мыслям и иллюзиям, коим я предавался с такой страстью. Окончательно заблудившись и потерявшись во внутреннем лабиринте органов, куда я отважился зайти, я, обманутый фистулами и анастомозами, свищами и соустьями, попав в ловушку своего собственного сильнейшего желания установить в этом хаосе некий порядок, вернее, мой порядок, я потерял… уж и сам не знаю на что… безрассудную надежду… Я потерял… Став отныне вещью среди подобных же вещей, бесформенная субстанция постепенно поглощает меня, и края ее смыкаются надо мной.
Все еще стояла зима. При пробуждении утром я увидел, что снег шел всю ночь или, по крайней мере, в течение нескольких часов, так как слой, покрывавший сад, разбитый на французский лад, и все окрестности, похоже, достигал сантиметров десяти, что случается нечасто на этих равнинах Нормандии с резкими мягкими складками местности, столь близко расположенными от моря, что там очень быстро начинают лить дожди, как только кончаются морозы. Но сегодня снегу нападало столько, что сеть дорожек между прямоугольными газонами едва-едва заметна, настолько сглажены белым мягким покрывалом выступы и впадины, по которым и можно бывает обычно определить «разновысокость» уровней. Что же касается контуров того содержащегося с великим тщанием ухоженного участка склона от подъезда до пруда, где этот самый склон прорезают четыре симметрично расположенных углубления, чтобы ландшафт не был излишне однообразным, то их можно сейчас лишь угадать, да и то с большим трудом в этом неконтрастном освещении. Остались заметными лишь укутанные в свежую «вату» несколько ступеней, которые соответствуют по ширине и длине углублениям, сделанным на поросшем мхом газоне, на центральной дорожке, более широкой, чем все остальные, чьим продолжением является дорожка, проложенная между двумя прудами и уходящая дальше в лес. Небо затянуто облаками, и насколько хватает глаз, оно все одинакового очень бледного серого цвета, можно даже сказать — мертвенно-бледного, блеклого, невыразительного.
К югу от дома, там, за нагими деревьями, не удержавшими на своих ветвях слишком нежные, легкие, «субтильные» хлопья и потому оставшимися чернеть на фоне побелевшей земли, лежит большой луг, владение соседней фермы, тоже абсолютно белый и совершенно гладкий, и на нем не видно ни единого холмика, ни единой впадинки или канавки, несмотря на то, что по нему протекает разделяющий его надвое ручей (параллельно лесной опушке), и на нем же начинается довольно крутой склон холма, находящегося в моих владениях. И вот по этому лугу довольно резво скачут четыре вороных коня, следуя друг за другом вдоль невидимого ручья. Они пробегают луг из конца в конец, двигаясь параллельно зубчатой ограде парка, параллельно берегам прудов, к которым вплотную подступают первые липы, параллельно идущим с запада на восток дорожкам сада, параллельно серому фасаду дома.
Эта картина поражает меня своей строгой, четкой, прозрачной, какой-то хрустально-чистой красотой, без полутонов, теней и оттенков, неким плоскостным изображением, только с использованием черной и белой красок, как на стилизованном японском рисунке, но только плюс ко всему еще и отличающимся чрезвычайной тонкостью, чрезвычайным изяществом исполнения. С того места, где я нахожусь, то есть из выходящего на юг окна моей комнаты-кабинета, стволы деревьев, более или менее прямые, позволяют видеть примерно две трети белой плоской поверхности, разделенной самими этим черными стволами на вертикальные, параллельные друг другу полоски, где бегают туда и обратно вороные кони, нервные, возбужденные видом этого внезапно выпавшего снега, бегают неспешной рысью, чуть «приплясывающей», как сказали бы знатоки, вытянув шеи и высоко подняв точеные головы. Чуть повыше ветви буков и грабов с гладкой корой смешиваются, перепутываются и образуют частую сеть из тонких черных штрихов, что кажутся словно нарисованными тушью очень острым пером или тончайшей кисточкой. Не слышно ни звука: ни самого слабого щебета птиц, ни лая собак, ни мычания коров, — вообще не слышно никаких звуков, издаваемых животными, домашними или дикими, не слышно и звуков, производимых сельскохозяйственными машинами или автомобилями. Лошади тоже движутся совершенно беззвучно и бесшумно. Однако, несмотря на то, что они движутся практически постоянно, движутся размеренным шагом, а если и останавливаются на мгновение, то тотчас же продолжают свой бег в совершенно определенном, предсказуемом направлении, можно подумать, что вся жизнь остановилась, замерла.