Внезапно мне подумалось, что вся эта слишком чистая, слишком неподвижная, отвлеченная от реальности, абстрактная и холодная картина является картиной смерти, изображением и образом смерти, ее символом, словно эти четыре коня, стройных и созданных для скачек (это рысаки, выездкой которых занимается сын фермера), долгое время без передышки прежде тащили небольшой непрочный гроб из эбенового дерева с серебряными петлями, ручками и скобами или призрачную телегу с намалеванным на борту белым крестом, полустертым временем. Множество ночных видений, эпизодов, виденных во сне, вновь пронеслись в моем мозгу, они были кратки, мимолетны, туманны, неясны, разрозненны, бессвязны, но в то же время и в каком-то смысле навязчивы, однообразны, хотя и неуловимы, какое-то время они повторялись с завидным упорством, но затем стали все больше и больше удаляться.
Однажды, — я полагаю, это было у Бернара Дюфура, — во время дружеской вечеринки, на которой присутствовали в основном художники, в том числе немка Сибилла Рупперт, а также Катрин Милле, Жак Анрик, Мартина, быть может, чета Наонов, Дени Рош… Кто-то, должно быть, сам Бернар, принялся утверждать, что классический сон про уборную, слишком загаженную, чтобы я сам решился ею воспользоваться, несмотря на настоятельную нужду, кстати воображаемую, является специфическим мужским кошмаром и что этот сон мог бы стать очень надежным «средством» для того, чтобы отличать мужчин от женщин. Среди присутствующих было как раз равное количество представителей обоих полов, по десятку с каждой «стороны», и краткий опрос общественного мнения, проведенный среди этого «населения» — к несчастью, все же довольно малочисленного для далеко идущих выводов, — легко доказал правоту моего старого приятеля с глазами вечного подростка. Как оказалось, мужчины единодушно признали справедливость его слов, а женщины, хотя и были менее единодушны, все же заявили, что чаще всего их преследует кошмарное видение головокружительно крутой лестницы, на которой кое-где не хватает ступеней и по которой они летят вниз, в пустоту, отчаянно пытаясь ухватиться за поручни или зацепиться ногами за ступени, но безуспешно, а зияющая пустота так и притягивает, засасывает.
Вновь пошел снег, уже более тяжелый, плотный, мокрый, теперь он прилипает к ветвям и стволам деревьев.
В точно такой же щедрый на снег день мы впервые увидели Мениль. Но зимнее солнце весело, игриво и даже кокетливо сверкало в прозрачном, чистом небе, а воздух был сух и живителен. Я хотел жить за городом, а Катрин наотрез отказывалась поселиться в каком-нибудь отреставрированном и отремонтированном крохотном фермерском домике, где мы бы оказались в слишком большой зависимости от ненастья и грязи, а также и в непосредственной близости от болтливых деревенских кумушек, а потому каждое воскресенье мы отправлялись осматривать самые достойные из жилищ, выставленных на продажу, описания которых мы вычитывали в специальных газетах. Чаще всего нас сопровождал Жером Линдон, и он даже возил нас на своей машине, потому что у нас тогда собственного автомобиля не было, причем он предавался делу покупки нам дома с такой страстью, так живо был им увлечен, что всякий раз отправлялся в путь прямо-таки в приподнятом, восторженном состоянии духа, как если бы само это предприятие было уже делом решенным, а не зависящим от тысяч случайностей, в общем-то весьма проблематичным и даже несбыточным.