Как-нибудь в другой раз при случае я расскажу (если вновь подумаю) о еще более фантастическом приключении, пережитом Катрин за несколько лет до того, как мы стали искать себе дом, когда она прямо в зимнюю бурю поехала одна в Брест, чтобы затем отправиться в компании моей матушки в Порсмогер-ан-Плуарзель с намерением купить заброшенную и полуразрушенную береговую батарею, построенную еще Вобаном в скалах и обращенную к открытому морю, в той западной оконечности Финистера, где в крохотном, нищем, уединенном убежище, подвергавшемся ударам со стороны мощной океанской стихии, умер Анри де Коринт. И вот моя мама, дама уже в очень почтенном возрасте, и моя маленькая женушка, выглядевшая тогда совершеннейшим ребенком, были вынуждены перевезти приставные лестницы на нанятом по случаю грузовичке, чтобы добраться до редких сохранившихся бойниц по рвам, пробитым и прорытым прямо в скале. Торги состоялись на следующий день, при свечах, в соответствии со старинным ритуалом, и Катрин очень быстро была вынуждена сдаться и отказаться от этой затеи из-за крайней стесненности в средствах, хотя сумма, в которую была оценена «недвижимость», оказалась смехотворной.
В издательстве «Минюи» мы с Жеромом заранее обсуждали наши «экспедиции», мы говорили о них весело, чуть насмешливо, беззаботно и беспечно, перебрасываясь фразами, вроде: «Ну как, в следующее воскресенье мы сможем отправиться покупать замок?» На этот раз мы все трое, как только увидели с дороги сквозь изгородь из колючего кустарника все имение и дом (мы приехали раньше условленного часа), так тотчас же оказались во власти какого-то лихорадочного возбуждения и восторга. Парк, тогда пребывавший в запущенном состоянии, приобрел в лучах зимнего солнца, при ослепительном блеске этого чистейшего белого снега, в котором как бы отражалось бледно-голубое небо, какую-то невероятную четкость линий чертежа, но только не сухую и строгую, а какую-то возбуждающую, веселую, радостную, бодрящую. Увы, все это было слишком прекрасно: большая парадная лестница из белого камня с ажурной балюстрадой и черными перилами, выкованными еще при Людовике XV; белая гостиная, украшенная орнаментом из лепнины, тускло поблескивавшим старой позолотой, куда лучи низко стоявшего над горизонтом солнца проникали одновременно со всех сторон через четыре окна с мелкими стеклами; огромные камины в стиле Людовика XIV и Людовика XV, где горели гигантские поленья, вернее, целые стволы, замерзшие водоемы, сверкающие серебром под лучами солнца, на которых катались на коньках маленькая девочка и маленький мальчик, как катались когда-то на другом водоеме такая же девочка и такой же мальчик в темных свитерах и шапочках из грубой шерсти — нет, все это было слишком хорошо, и подобные богатства, пусть даже и вышедшие из моды, обветшалые и устаревшие, как и многие другие, сильно превосходили мои скромные возможности, то есть просто были мне не по карману.
Не колеблясь ни секунды, Жером заявил мне, что это не имеет никакого значения, что он выплатит мне в качестве аванса недостающую сумму денег (то есть большую часть), а потом удержит эту сумму из моих будущих гонораров, и сей жест явно представлял собой настоящее свидетельство как его дружеского ко мне расположения, так и его уважительного отношения ко мне, но тогда он мог показаться весьма рискованным шагом… И вот внезапно мы с Катрин стали владельцами замка, благодаря невиданной милости Божьей… Тогда еще не существовало автострады, связывающей Париж с Нормандией, и уже нужно было возвращаться, а головы наши были заполнены мечтами, как и глаза застилала пелена прекрасных грез. В тот вечер, сидя в машине Жерома, катившей по направлению к Парижу, я, как мне помнится, рассказал ему (возможно, то был своеобразный знак признательности?) о том, что девочка, выведенная мной в «Соглядатае», действительно существовала, как, впрочем, и все персонажи и предметы, которые можно найти в моих книгах, что звали ее не Виолеттой и не Жаклин, а Анжеликой; я пообещал ему также когда-нибудь рассказать ее подлинную историю. Но сделаю ли я это?
Ее родители, чьи богатые предки занимали в стародавние времена очень высокое положение, можно даже сказать, первенствовали в старом гетто Венеции, носили фамилию Арно, которая звучала почти как фамилия коренных уроженцев Бретани: позднее я знавал в Морбиане неких Эвено и Армено. Они проводили летом отпуск в красивом здании благородных пропорций в стиле ренессанс, выстроенном в XIX веке, окруженном большим запущенным парком, благоприятно действовавшим на детское воображение. Дом этот располагался очень близко от берега моря (но в глубине закрытой и защищенной от ветров бухточки, как это часто бывает в Аеонэ), примерно в трех километрах от нашего Черного дома, что находится на некотором удалении от побережья. На велосипеде туда можно добраться довольно быстро, путь-то не дальний. Анжелике — двенадцать лет, а мне — тринадцать, ростом она меньше меня, но, без сомнения, в определенном смысле она уже гораздо более развитая и зрелая, чем я, как говорится, молодая, да ранняя, и она забавляется, находя удовольствие в том, что возбуждает мои инстинкты и чувства во время небольших стычек, когда мы делаем вид, что деремся, и, крепко обнявшись, катаемся по земле. На самом деле я очень боюсь причинить ей малейшую боль, и меня ужасно удивляет и приводит в смятение то, как она странно трется о мое тело своим телом, когда мне удается как следует зажать ее и заставить лежать неподвижно в траве, то есть когда я оказываюсь распластанным на ней и крепко-крепко держу ее за руки, за запястья.