И вот однажды я поймал ее после того, как довольно долго за ней гонялся, и стиснул ее в объятиях на копне душистого сена, куда она очень кстати то ли упала, то ли позволила себя повалить. Внезапно как-то обмякнув и став якобы покорной, она тихонько шепчет, глядя мне в глаза своими голубыми, невероятно огромными глазами: «Укуси меня прямо в рот, в губы, чтобы наказать». Сердце мое бьется все быстрее, и я колеблюсь, не решаясь ее до конца понять. Наказать ее за что? Тогда она приоткрывает губы, пухлые, мягкие и нежные (уже это я знаю, я к ним уже прикасался тайком, словно по неосторожности). Наконец, решившись на отчаянно-дерзкий поступок, которого от меня ждут, я ослабляю хватку. Но она, ластясь ко мне, нежным, воркующим голоском протестует: «Нет, нет! Держи меня крепко-крепко, а то я вырвусь и убегу…» Я испытываю странное чувство, словно на меня снизошло некое откровение, пока еще для меня непонятное, но тревожащее, возбуждающее: я понял, что существует такая вещь, как желание пробудить желание другого человека. Я раздвигаю ее ноги коленями и наваливаюсь на нее, прижимаясь к ее бедрам и животу так, как будто хочу расколоть, разбить ее на две части, эту раковинку, застигнутую мной врасплох. Она податлива и покорна, она мне подчиняется, правда, делая вид, что пытается оказать сопротивление, но столь слабо, что обмануться невозможно: она это делает только для того, чтобы пробудить в моем теле лихорадочное желание обладания, горячку одержимости этим желанием. Однако я осмеливаюсь едва-едва лизнуть ее в губы, а потом чуть-чуть прикусить эти подставленные розовые лепестки. Внезапно сильным толчком она грубо и резко отталкивает меня и вскакивает на ноги прыжком козленка, а потом еще долго на меня дуется, молчаливая и какая-то очень далекая. Говорят, девчонки не знают, чего они хотят.
Я думаю о том, что она, наверное, предается таким же забавам и в компании более зрелых по возрасту мальчишек. Но со мной она, должно быть, чувствует себя в большей безопасности, ибо со мной она ощущает себя хозяйкой положения, у нее, как говорится, все козыри на руках. Мой слишком юный возраст, робкий и смущенный вид, мой ломающийся голос, которым я и пользоваться-то стараюсь как можно меньше, потому что опасаюсь «пустить петуха», а также и то, что я, несомненно, еще неопытен с женщинами, то есть, короче говоря, еще девственник, — все успокаивает ее и позволяет ей заходить в опасном подстрекательстве гораздо дальше, чем со взрослыми парнями. Она возмещает недостаток серьезности в наших отношениях, то есть отсутствие всякого реального риска в моих объятиях для самой себя, тем, что бесстыдно и дерзко провоцирует меня на грубость, прямо-таки призывает меня к применению силы и к непристойным деяниям. В каком-то смысле она смеется надо мной, даже издевается, но только в некотором смысле, потому что я довольно быстро постигаю науку пользоваться ею, получать от нее удовольствие, разумеется, тайком, когда она позволяет нашим объятиям немного подзатянуться.
Дети, живущие за городом, даже если и не на ферме, в очень раннем возрасте уже видят разгоряченную течкой суку, которую преследуют кобели и принуждают попеременно к длительным и болезненным спариваниям; они видят, как молоденькую телку ведут к быку, который вдвое тяжелее и массивнее ее, они наблюдают, как он ей лижет влажную, истекающую слизью вульву перед тем, как нанести ей «кинжальный удар», наблюдают они и за тем, как взрослые иногда вынуждены помогать жеребцу ввести свой «мужской жезл» в половой орган кобылицы, если он у него слишком велик и неповоротлив. Что же касается Анжелики, то она доверительно рассказывает мне с каким-то священным и в то же время сладострастным ужасом всякие истории про жестокие изнасилования, если верить ей, приключившиеся с девушками-подростками и девочками, живущими совсем рядом, по соседству, причем некоторые из этих историй в ее интерпретации для придания пущей пикантности и интереса заканчивались сценой удушения малолетней жертвы, чье бездыханное и истерзанное тело потом якобы находили в какой-нибудь канаве, еще теплое и окровавленное во всех самых «интересных» местах.