В тот год у Анжелики в конце сентября началась первая менструация. Или это началось уже раньше и она успешно от меня все скрывала? (Правда, тогда скрыть такое было гораздо труднее, чем теперь, ведь в то время еще не было неброских и скромных тампонов, которым сегодня делается столь шумная и восхитительная реклама.) И все же столь ранняя половая зрелость — случай исключительный для нормального ребенка в наших-то широтах. К тому же, на свою беду, я почти ничего не знал об этой тайне гинекея, не свойственной другим представительницам мира млекопитающих. Так вот, в тот достопамятный день, когда она пожелала изобразить «юную мученицу», да к тому же еще и выразила желание осмотреть мое «мужское достоинство», отличавшее меня, мальчика, от нее, девочки, Анжелика после полудня позволила мне себя целовать, ласкать и даже получить удовольствие от того, что я терся своим телом об ее совершенно обнаженное тело, причем она предпочитала в эти минуты быть привязанной к какому-нибудь столбу: быть может, ей казалось, что в таком положении у нее появляется достаточно твердое алиби, оправдывающее ее поведение и состояние всего ее пришедшего в возбуждение тела, в особенности влажную шелковистость кожи на круглых ягодицах или в углублении около паха, а также бисеринки пота на внутренней стороне бедер и на нежном лобке, покрытом мягким пушком, напоминавшим беличий мех. Она знала, что может ничего не опасаться, что я не смогу причинить ей никакого реального вреда.
Однако потом, освободившись от своих пут, ненастоящих, разумеется, а условных, причем опутывающих ее тело по ее же собственному настоянию, Анжелика иногда вновь принималась угрожать мне. Она, посмеиваясь, спрашивала, что будет, если она меня выдаст, кто поверит, что она была на все согласна? Ведь если она была согласна, зачем мне нужно было ее привязывать? И она мне показывала красноватые следы на запястьях и лодыжках, правда, исчезавшие без следа в течение часа, потому что затягивал я веревки не сильно, так как боялся причинить ей боль. (Хотя я и умел вязать настоящие морские узлы, и обладание подобными знаниями и навыками придавало мне весу в глазах моей жестокой и суровой «пленницы», всегда готовой поднять на смех любого.) Видя, что я боюсь скандала, что я в конечном счете нахожусь целиком и полностью в ее власти именно из-за тех самых веревок, которыми она заставила ее связывать (и которые мне, сказать по правде, тоже очень нравились, ведь, находясь в таком положении, то есть в положении распятой у столба и даже привязанной не слишком крепко, она хотя бы не сможет сбежать от меня, как только ей придет в голову, если я отважусь на недозволенные поцелуи или на еще более двусмысленные действия), так вот, увидев и осознав все это, она вскоре воспользовалась создавшейся ситуацией и успешно добилась того, что мы поменялись ролями и она превратила меня в покорного раба, исполняющего все ее капризы и удовлетворяющего все прихоти.
Когда она попросила меня погладить и приласкать внутреннюю часть ее интимного местечка, я ощутил смутную тревогу, у меня появилось такое чувство, что мне грозит серьезная опасность, но я уже был не в состоянии отказать ей в чем бы то ни было. Запретная прорезь в плоти казалась как обычно такой же розовой и четко очерченной, закрытой. Точно так же, как она это делала и прежде, Анжелика, чтобы усилить еще детский запах своего тела, прибегла к помощи пульверизатора своей матери, такой же рыжей, как и она, так что одни и те же духи прекрасно подходили как матери, так и дочери. В тот день девочка благоухала так, будто вылила на себя целый флакон драгоценной жидкости. Она взяла мою руку своей твердой уверенной ручкой, и вот я, подчиняясь приказам этой крепкой руки, очень осторожно сунул первую фалангу среднего пальца туда, куда она хотела. Я тотчас же заметил, что там, в глубине, было сыро, почти мокро, что там была какая-то липковатая жидкость. Я и хотел бы вытащить палец из этого капкана, да моя повелительница, видимо, все поняла и продолжала удерживать мою руку, мало того, она, наоборот, потребовала, чтобы я пошевелил пальцем и просунул его подальше. Внезапно поток крови вырвался наружу между разошедшимися в стороны губами, и я поспешно отдернул руку, ставшую красной, словно рука какого-нибудь убийцы-потрошителя.