К счастью, в ту минуту я сидел на скамеечке, из тех, на которых обычно сидят фермерши, когда доят коров, иначе я, наверное, повалился бы навзничь, настолько вдруг у меня стало пусто в голове: исчезли все мысли, все звуки… Анжелика не шевелилась: она продолжала стоять передо мной с раздвинутыми ногами, с обнаженным низом тела (это было как раз то, чего мне следовало бы остерегаться, но одновременно и то, что должно было бы навести меня на кое-какие подозрения), и вот так она стояла, почти одетая, в платье, но без штанишек, которые она каким-то образом сняла (когда и как она это проделала? Я ведь ничего не заметил…). Она смотрела на меня полуотсутствующим, таинственным взглядом. Что же все-таки произошло? Быть может, я ее серьезно поранил, и она вот-вот умрет из-за потери крови и из-за отсутствия помощи, потому что мы не посмеем никого позвать на помощь? Кровь, что внезапно появилась в самом низу ее золотисто-рыжего треугольника, гораздо более густо поросшего мягким пушком, чем в начале каникул, как мне помнится, была ярко-алой. Анжелика молча наблюдала за тем, как меня охватывает панический страх, затем она выпустила из руки задранный подол плиссированной юбки из плотной шерстяной ткани, который она довольно долго удерживала, и заявила как-то поразительно резко и зло: «Ты лишил меня невинности. Я все расскажу. И ты попадешь в тюрьму, где и будешь сидеть до конца жизни».
Я смутно кое-что слышал о том, что такое девичья невинность. Я имел кое-какое, хотя и весьма туманное, представление о девственной плеве благодаря одной очень игривой, но довольно четко все объяснявшей песенке, которой я не переставал удивляться и от которой приходил в ужас и терял голову в первые годы пребывания в школе, затем я кое-что узнал из намеков, недомолвок и хвастливой болтовни мальчишек постарше, но я и не подозревал, что это «препятствие» может быть столь слабым, столь легко преодолимым, столь незначительным. Кстати, я ведь не ощутил ни малейшего сопротивления живой плоти. И почему Анжелика оставалась такой спокойной, такой равнодушной к произошедшей с ней катастрофе? Все так же сухо, отрывисто она приказала мне: «Пососи свой палец!» Какое странное лекарство! Какой странный способ что-либо исправить! Можно подумать, что я сам поранился! Но я сделал так, как она велела, потому что был совершенно оглушен, раздавлен, уничтожен, а потом я облизал и фаланги соседних пальцев, указательного и безымянного, а также вылизал и ладонь, куда стекли несколько капель крови. На вкус это было что-то островато-едкое, горьковатое, но одновременно и сладковатое. Я не осмелился выплюнуть скопившуюся во рту слюну и покорно все проглотил. Когда моя рука была уже тщательно «вымыта» и на ней не осталось никаких следов от красных струек, от нее по-прежнему как-то странно попахивало, запах был сладковатый, тошнотворный, я бы даже сказал, отвратительный, но я не был уверен, что это запах крови, это мог быть и запах слишком сильных духов… Внезапно мне на память пришли кое-какие непристойные, похабные шуточки по поводу девушек… Анжелика вновь заговорила, все так же равнодушно и холодно, тем же самым прямо-таки ледяным тоном: «Ты считаешь, что пахнет эта штука приятно? Ты ведь не знаешь, что это такое, не так ли? Ну так вот, это проклятая кровь! В то время, когда ты ее пил, я навела на тебя порчу, сглазила тебя! И теперь ты стал навеки бессильным, импотентом!»
Я не увидел Анжелику ни завтра, ни послезавтра. Я вообще ее больше не видел… никогда. Была ли она больна? Не отвезли ли ее в больницу к монахиням в Сен-Поль-де-Леон? Было бы слишком просто и легко думать именно так, ибо подобные мысли все-таки дарили успокоение. Но я-то в глубине души с самого начала знал, где она была спрятана.
Тело Анжелики нашли при отливе у подножия скал, в месте, которое считали очень опасным, где нам как раз поэтому и запрещали играть. Она плавала под водой, эта бледная Офелия, в глубокой яме с очень прозрачной водой, как раз между темными, округлившимися под действием морских волн, скользкими скалами. Длинные коричневато-рыжие водоросли, так называемые ламинарии, или на народном языке «бичи Сатаны», колыхались и свивались в жгуты вокруг нее, словно старались уцепиться за раскинутые в стороны, обмякшие тоненькие ручки и ножки и удержать на месте это легкое, ставшее таким податливым тело. Ее привез в своей уже доверху набитой «утренним уловом» телеге один сборщик водорослей, превращавший эти дары моря в удобрение. Он вовсе не собирался гонять свою старую клячу лишний раз по дороге между скал, по очень крутому спуску, ради дочки какой-то парижанки, прослывшей среди местных рыбаков и крестьян сущим демоном в женском обличье, впрочем, как и ее мамаша.