Я уже предвижу свой близкий конец, хотя и нахожу, что умирать в такую прекрасную погоду просто глупо, в особенности если учесть, что мне еще так много следует сделать в жизни, практически все. К счастью, рыбак, владелец баркаса, видимо, издали распознав во мне большого художника, попавшего в крайне затруднительное положение, которого вследствие этого печального происшествия может лишиться мир, наконец-то принимает решение развернуться и помочь нам. После двух безрезультатных заходов он наконец с большим трудом втаскивает меня на палубу, куда я прямо-таки валюсь, совершенно обессилев и изрыгая массу горьковато-соленой воды, которой успел нахлебаться. На спасательных кругах, которыми так и не воспользовались за ненадобностью, я читаю название судна: «Касатка», — и вспоминаю про тех ужасных черных касаток, что фигурируют в легендах о сражениях наших предков со свирепыми морскими чудовищами.
Меня, чудом спасенного от гибели Иону, мой пузатый «кит», сменив несколько галсов, выплевывает на ближайший пляж, где ко мне почти через два часа, проведенных в тяжких трудах, присоединяется мускулистый пловец, тянущий на буксире свое сокровище, то есть перевернутую яхту, тоже обессиленный (но, в отличие от меня, по гораздо более веским причинам) и, несмотря ни на что, очень счастливый тем, что нашел меня живым. Он сказал, что тогда, после кораблекрушения, тотчас подумал, что на судне, ставшем причиной несчастья (и, однако же, нисколько не замедлившем ход), могли и должны были оценить всю драматичность событий. Он также сказал, что акулы вообще-то не подходят так близко к берегу в этих местах. Как раз над нами, на самом верху крутого обрывистого берега, поросшего жесткой травой, стоит маленький домик с узкими окошками-бойницами, сложенный из валунов, в котором во время войны жил интернированный Андре Бретон.
Третьей попыткой утонуть, гораздо более зрелищной и красочной, могло бы стать кораблекрушение «Куин Элизабет», каковое в конечном счете не состоялось, как я о том уже сообщал в предыдущем томе мемуаров. На Мартинике, в тот период, когда я, сам того не зная, отмечал про себя и заносил в список моей памяти различных людей, чьим расплывчатым, неясным, неопределенным и переменчивым обликам предстояло значительно позже обрести определенную форму в «Ревности», я был очень влюблен в одну прехорошенькую девчушку, светленькую блондиночку, светлее которой, пожалуй, и не сыскать, розовенькую-розовенькую — просто конфетку. Ей было тогда лет десять — двенадцать, но выглядела она еще моложе, потому что была уж очень миниатюрной; она была младшей дочерью прибывшего из метрополии должностного лица, а именно судьи, пользующегося в местном обществе огромной известностью и уважением из-за того, что он не мог произнести ни одного вердикта ни в каком более или менее важном деле иначе как держа босые ноги погруженными в тазик, наполненный до краев водой и скрытый от глаз публики складками бархата, покрывавшего высочайшую трибуну.
Из рассказов об исполненных диких страстей приключениях Анри де Коринта в тропиках Америки мы узнаем, что жизнь добропорядочных буржуа «за морем» допускает порой очень странные отклонения от нормы, выходки и проявления экстравагантности, распутство и бесчинства, причем столкнуться с подобными эксцессами можно гораздо чаще, чем в Старом Свете, и, во всяком случае, они там гораздо более яркие, бросающиеся в глаза, более явные, общеизвестные.
Нежный объект моего вожделения звался Марианной. Она играла, называя себя моей законной невестой, и под этим предлогом устраивалась у меня на коленях, чтобы целовать и обнимать меня со всякими ужимочками, улыбочками и тихим заговорщическим смешком, несомненно прекрасно сознавая, в какое состояние приводили меня ее проявления чувственности и даже сладострастия, ее половая зрелость, опровержением которой вроде бы служило ее кукольное тельце, и все же совершенно очевидная зрелость, столь ранним расцветом которой она была обязана влажной истоме и обволакивающей неге южных островов. Как раз накануне торжественной церемонии первого причастия той весной состоялась продолжительная и тщательная примерка воздушного платья — свидетельства девственной чистоты той, которой предстояло его надеть, а также всего того, что оно скрывало, и Марианна сочла для себя очень важным, чтобы я полюбовался различными предметами ее туалета, и настояла на том, а я могу сказать, что воспоминание об этом событии и по сей день остается в моей памяти как воспоминание об одном из пережитых мной «ангельских очарований».