Я вновь испытал те же чувства и ощущения, что пережил в детстве, на старом добром континенте в последние годы очень набожного католического правления Франко, перед большой витриной магазина в Мадриде, где были выставлены двенадцать первопричастниц с фарфорово-матовыми личиками, в различной стадии одетости (или раздетости, как вам угодно), потому что только на одной был весь полный, законченный туалет с кружевной вуалью из органди и венец великомученицы, а на остальных красовались различные его части, вплоть до самых красноречивых, то есть стимулирующих желание и порождающих множество специфических ассоциаций предметов женского белья, расцвеченных оборками, кружевами, тесемочками, бантиками, и все они, эти первопричастницы, застыли в весьма соблазнительных позах, как будто они предлагали себя (небесам, разумеется), со множеством жеманных ужимок и гримасок, должных выражать благоговейный экстаз. Поставив одно колено на черную скамеечку для молитв, обитую темно-красным бархатом, а другое колено опустив прямо на пол, что приводит к изящному изгибу поясницы и столь же изящному легкому выпячиванию бедер и зада, грациозный призрак Марианны с молитвенно сложенными ручками и запрокинутым личиком, на котором видны полузакатившиеся глазки, тайком бросает на меня тревожный, беспокоящий, двусмысленный взгляд. Видя в стекле витрины полупрозрачное полуотражение моего собственного лица, заросшего темной бородой, я стою там, погрузившись в грезы о моей малолетней, не достигшей возраста половой зрелости невесте, о ее глазах, фальшиво-невинных и лживо-простодушных, о ее вкрадчивых обольстительных улыбочках и чарующем смехе, о ее нежных и сладких губках. Если память мне не изменяет, сцена принесения в жертву двенадцати первопричастниц присутствует в «Проекте революции в Нью-Йорке»; что же касается позы коленопреклонения с раздвинутыми ногами, изогнутой спиной и выставленной вперед грудью, то она украшает жестокую сцену в фильме, на создание которого меня вдохновила «Колдунья».
Катрин казалась едва ли старше, со всеми ее детскими недовольными гримасками и надутыми губками, с ее размерами статуэтки, в тот день, когда я увидел ее впервые. Случилось это в Париже, на Лионском вокзале. Она стояла в дверном проеме вагона поезда, отбывавшего на Восток через Симплонский туннель. Дверь вагона была открыта. Я знал, что нам предстоит проехать весь путь вместе, в этом вагоне с купе без спальных полок, путь продолжительный и довольно сложный, в результате которого мы, при отсутствии болгарской визы (получить ее оказалось просто невозможно), должны были добраться до Стамбула через Загреб, Белград, Скопье, Салоники и Александрополь. Итак, на верхней ступеньке, ведущей в вагон, стояла хорошенькая маленькая девушка, почти девочка, явно входившая в состав нашей разнополой группы, девушка, о которой я еще ровным счетом ничего не знал, даже имени. Ступенькой ниже стоял парнишка помладше меня и как раз в эту минуту очень бесстыдно обнимал ее и целовал. Девочка-подросток охотно позволяла приятелю подобные вольности на глазах у всех и с видимым старанием возвращала ему поцелуи, томно прикрывая глазки, как и положено в подобных случаях. «Хорошая добыча для сатира», — подумал я, припомнив цитату из Раймона Кено.
Но когда она вновь открыла свои большие глаза, цветом схожие с цветом вод океана у берегов Бретани в те дни, когда рассеянные лучи солнца еле-еле пробиваются сквозь сероватую пелену, так вот, когда она, словно внезапно пробудившись ото сна, открыла глаза, проявив характер, высвободилась из объятий паренька и бросила ему несколько кратких слов-приказов, я понял (и уж не мне ли был тем самым подан тайный знак, так как мой заинтересованный взгляд только что встретился с ее взглядом?), да, я понял, что изъявления нежности на глазах у публики со стороны, так сказать, официального, общепризнанного влюбленного поклонника, желавшего тем самым демонстрировать свое право обладания до последней минуты перед расставанием, не доставляли ей особого удовольствия: ей хотелось, чтобы он поскорее ушел, чтобы побыстрее закрыли двери вагонов, чтобы поезд дернулся и пошел, будто она опасалась, как бы ее не задержали и не заставили остаться в самый последний миг. Вскоре я узнал, что она тогда в первый раз покидала пределы Франции и для нее начинались приключения — наши приключения, но она об этом не знала.
Мой паспорт, уже отягощенный более или менее экзотическими штемпелями, придавал мне определенный вес в глазах других и в моих собственных, так сказать, содействовал становлению моего авторитета и увеличивал мое обаяние: я уже побывал в роли токаря по металлу в Баварии, участника съезда «демократов» в Праге, землекопа в Болгарии, ботаника в Марокко, инженера-исследователя на Антильских островах и в Гвинее. Мой возраст ей тоже нравился (я был самым старшим в группе). Зато моя одежда, напротив, отнюдь не свидетельствовала в мою пользу: то было время, когда я, совершенно не имея денег, охотно носил рубашки, свитера и брюки, выброшенные на свалку моими более состоятельными друзьями. Как позже мне рассказывала Катрин, я выглядел тогда как «бедный студент» (это в тридцать-то лет!), и эта оценка — очень отрицательная в ее глазах — весьма точно определяет мое тогдашнее положение, которое, впрочем, меня нисколько не заботило.