Теперь я сменил его на положение преподавателя, что с какой-то стороны мало чем отличается от «положения бедного студента», я хочу сказать, с точки зрения интеллектуальной, ибо преподаватель, как и студент, ведут примерно один образ жизни: дни, заполненные прилежной работой в уединении кабинетов и библиотек, — короче говоря, образ жизни отшельников и затворников. К тому же аудитории в прославленных больших университетах, прикрывающихся своим приобретенным за столетия авторитетом, часто бывают такими грязными и пыльными, что я до сих пор склонен читать там лекции дважды в неделю в моих самых поношенных одеяниях.
Читая сегодня утром работы, написанные осенью моими преуспевшими и далеко продвинувшимися вперед студентами, теми, что вскоре получат докторскую степень (то есть звание «доктора философии» с архаичным и весьма обманчивым названием, потому что в большинстве своем эти доктора — никакие не философы, а чистые филологи, обладающие весьма ограниченными познаниями в области философии, еще более ограниченными, чем у нас, во Франции, если только вообще обладающие какими-нибудь), так вот, просматривая эти работы, я обнаружил, что должен буду изучить многие важные тексты, которые либо мне совсем неизвестны, либо известны недостаточно хорошо, труды Хайдеггера, Бланшо, Мишеля Фуко, Делеза, к чему меня принуждают ссылки, приведенные в некоторых особо удачных письменных работах, из которых сам преподаватель, как это случается, может почерпнуть очень многое для себя. И нет ничего особо парадоксального, особо странного в том, что «бумагомарания» моих блестящих студентов прекрасно вписываются в эти мемуары, бездонные, не имеющие начала и первопричины, а быть может, и конца, мемуары, третий том которых, начатый мной в конце сентября 1988 года по возвращении на берега Миссисипи, я сейчас пишу, а вы в этот самый миг читаете.
Можно ли назвать эту работу Новой автобиографией, как называют Новым Романом литературное явление, к которому этот термин был применен и, снискав некоторое одобрение, утвердился? Или, если быть более точным, — по должным образом подкрепленному логическими построениями предложению одного студента, — ее следовало бы назвать «осознанной, или сознательной» автобиографией, то есть автобиографией, осознающей себя невозможной по определению, отдающей себе отчет в своем несовершенстве, в своей неполноте, в том, что вся она обязательно будет насквозь пронизана вымыслом, что в ней будут зиять пустоты и таиться, словно мины, апории, что ее движение, ее ход с описанием мелких жизненных фактов неизбежно будут прерывать и ломать отрывки, посвященные описаниям глубоких рефлексий, короче говоря, быть может, ее стоит называть автобиографией, осознающей свой бессознательный, неосознанный характер, свою необузданность и даже легкомыслие?
Ныне мы, чему-то радуясь и беспричинно веселясь, пишем на руинах. Ибо уже никогда впредь не может быть и речи о том, чтобы уверовать в сон и временное бездействие побежденного Великого Зодчего, творца Вселенной, безропотно покорившегося, смирившегося и отказывающегося даровать людям что-либо сверх разрозненных фрагментов мироздания, разбитых колонн, рухнувших систем взглядов, жалких обрывков слов; не может быть впредь речи и о том, чтобы, покаявшись в своих грехах, вернуться к некоему устойчивому и рациональному целому, к какой-то разумной системе; но в еще большей степени никогда не может быть в будущем речи и о том, чтобы стонать, охать, ныть и плакаться на этих развалинах, на этих свидетельствах разорения и краха; нет, речь может идти о том, чтобы отныне и впредь беспрерывно, бодрствуя и радуясь, ткать увеличивающиеся в объеме, разбухающие конструкции и структуры, что по мере их создания будут сначала высвобождаться из определенных рамок, а потом и исчезать, сжигаемые еще до завершения работы самой канвой, по которой их создают и чьи нити видны невооруженному глазу, а также открытым огнем, пожирающим их. Это веселое, смеющееся сознание похоже на трепещущий, загадочный, неутомимый прилив, нежно терзающий далекие от суши, последние рифы, ибо оно такое же волнующее, такое же трепетное, такое же таинственное и столь же неустанное; оно нас убаюкивает, успокаивает (одновременно нас развращая, разъедая и разрушая), качая нас между отвращением и притягательностью, между бодрствованием и сном, между бдительностью и гибелью, между свободной мыслью и забвением, между стремлением и страхом, между желанием и омерзением.