— Могу ли я полюбоваться ею совершенно обнаженной, прежде чем мы приступим к торгам, то есть к дебатам относительно цены?
— Это самое меньшее, что следует сделать в подобном случае. Мы могли бы отправиться к вам сейчас же, если хотите.
— А почему не к вам?
— Там мы будем не одни, да к тому же и живу я дальше, чем вы.
Внезапно де Коринт почуял западню. Похоже, незнакомец слишком уж хорошо информирован о том, где он живет, и даже не считает нужным это скрывать, так сказать, изобразить святое неведение. Предположить, что приезжий остановился в каком-то отеле — вполне нормально, но ведь в городе существует много отелей, кроме «Лютеции», хотя они и не совсем того же уровня. Однако про себя граф Анри думает, что его собственный отдельный номер предоставляет ему кое-какие преимущества, потому что в нем он будет чувствовать себя в большей безопасности, чем на какой-нибудь (бог весть какой) одиноко стоящей вилле, в глубине отдаленного, глухого квартала. Расположенный в очень людном месте, на большой площади, выложенной черными и белыми камнями, образующими замысловатые синусоиды и геометрические узоры под сенью огромных деревьев, так называемых бразильских сосен (на деле это просто араукарии), отель «Лютеция», несмотря на свои двери с довольно узкими створками, открыт для всех прохожих. В эти двери мощным потоком постоянно устремляются массы людей, местных жителей и туристов, чтобы пропустить стаканчик «батиды», то есть водки с лимоном, выпить чаю, встретиться с друзьями или просто «изучить обстановку». Многочисленный обслуживающий персонал, снующий по заставленным, даже загроможденным несколько помпезной, изобилующей позолотой, дорогой мебелью, по темноватым коридорам и барам, по гостиным и курительным, выглядит очень занятым делами поважнее, чем наблюдать за перемещениями постояльцев и посетителей, даже в тех случаях, когда последние поднимаются в номера. Де Коринт уже имел возможность убедиться в этом на собственном опыте.
Но что побуждает графа принять окончательное решение следовать программе, впутывающей его, Анри де Коринта, в какую-то очень темную аферу, программе, предложенной этим немцем с шевелюрой цвета невинности и чистоты, торговцем юной, свежей плотью, человеком, занимающимся, несомненно, и другими, еще более неблаговидными делами, так это появление перед ним (невероятно быстрое, мгновенное) в меру загорелой девушки-подростка, вызванной немедленно каким-то заранее условленным знаком или сигналом, столь тайным, что он остался незаметным для всех, кроме нее самой, бывшей, вероятно, постоянно настороже и ожидавшей его (или все ее столь невинные подружки, на самом деле, быть может, ее товарки и тоже выставлены на продажу?). Но девушка, во всяком случае, никоим образом этого не выказывает и направляется прямо к своему так называемому папочке, предполагаемому или мнимому отцу, своднику, настоящему родителю, законному отцу, неправомочному отцу, незаконному отцу и вообще черт знает к кому, называйте как угодно. Она приближается, скромно потупив глазки, — что может только еще больше взволновать любителя маленьких послушных девочек, — слегка покачивая бедрами, из-за чего создается впечатление, что она слегка пританцовывает, переставляя свои босые ножки, держа в руках за узкие кожаные ремешки крохотные туфельки с очень высокими каблучками-шпильками, сколь несовместимыми, столь же и возможными, с ее пришедшим в беспорядок в ходе игры, сползающим с плеч купальником, с песком пляжа, таким сыпучим, и террасой с неплотно пригнанными одна к другой досками.
В каком-то мгновенном озарении, в яркой вспышке, осветившей его память, неуловимой и, быть может, воображаемой, у де Коринта вдруг возникает отчетливое ощущение, что он уже когда-то видел эти изящные, элегантные бальные туфельки, чьи союзки усыпаны синими металлическими блестками. На тонкой белой коже, именуемой шевро, которой обшита внутренняя часть подошвы и задника, алеет свежее кроваво-красное пятно. Де Коринт принимается лихорадочно прикидывать в уме, какая же именно туфелька запятнана кровью, и приходит к выводу, что это левая туфелька, причем ему кажется, что это чрезвычайно важно, но вот только он не знает почему. И вот какое-то очень давнее видение, едва-едва возникшее у него в мозгу, за десяток секунд исчезает, испаряется, прежде чем он успевает его зафиксировать в памяти и понять, с каким временем в его жизни, с каким определенным местом, с какой выбившейся из сил танцовщицей, с какой раненой птицей могут быть связаны подобные воспоминания.