— Отель «Лютеция» будет весьма нам удобен, — говорит он, — потому что в него можно входить и из него можно выходить сколько угодно, в любое время суток и в любой одежде.
— Как на мельницу, — откликается граф Анри, тем самым как бы выказывая свое согласие, но думая о другом, о чем-то своем.
И тотчас же после этого разговора они оказываются все трое в гостиной роскошных апартаментов номера на третьем этаже; де Коринт сидит в своем любимом кресле, удобном, хотя и не расслабляющим до изнеженной лени, работорговец стоит рядом, и оба они смотрят на Мари-Анж, также стоящую на ногах, но на сей раз совершенно нагую; она еле заметно покачивает хорошо очерченными, крутыми бедрами, словно для того, чтобы сохранять равновесие, так как только одна из ее босых ножек полностью стоит на полу и утопает в толстом, ворсистом индийском ковре, тогда как другая приподнята и касается ковра лишь кончиками пальцев, потому что она согнута в колене и слегка отведена в сторону, так что ляжки оказываются раздвинутыми, причем согнутая коленка в грациозном движении притворной детской невинности стремится прижаться к колену другой, упирающейся в пол ноги. И все это делается со скромно потупленными перед покупателем глазками.
На прелестной, хотя и несколько напыщенной картине конца прошлого века, принадлежащей, как мне кажется, кисти Опоста Маннере, старшего брата Эдуара Маннере, подобная же сцена — по правилам приличия и ради соблюдения принятых в академической живописи условностей — представлена в совсем ином декоре: там действие происходит на закате дня, на террасе какого-то здания с коринфскими колоннами, увитыми виноградными лозами и цепкими побегами шиповника. В центре круга, образованного тремя персонажами, валяются небрежно брошенные темно-синие туфельки, запятнанные неведомо откуда взявшейся свежей кровью, ярко-алые капельки которой виднеются на светлой коже подкладки и вокруг туфелек, на белых мраморных плитах, откуда бдительно наблюдает за всем происходящим великолепная рыжая сука, лежащая у ног хозяина и скалящая зубы так, что видны ее грозные клыки.
Хозяин сидит в кресле, опираясь на жесткий подлокотник и положив подбородок на сжатый кулак, сидит в позе глубокой задумчивости, рассеянности или некоторой подозрительности, и пристально смотрит на изящную бальную туфельку и на пятно крови, смотрит слишком долго, словно он думает о чем-то другом и видит в конце концов что-то совершенно иное, быть может, унесясь мысленно куда-то далеко, в потусторонний мир. Прямо напротив него, не зная что делать со своими тонкими, изящными руками с нежными, округлыми изгибами (еще не испорченными спортивными занятиями на свежем воздухе), и потому подняв их к лицу, стоит юная девушка, почти девочка-подросток. И воздела она неодинаково согнутые в локтях руки — словно в надежде этим жестом обеспечить последнее убежище для своего стыда, в то время как ее целомудрие выставлено на всеобщее обозрение, подвергается осмотру и заносится в опись перед предстоящим неизбежным жертвоприношением. Вся поза в точности воспроизводит позу, в которой скульптор запечатлел и заставил навеки застыть Прекрасную Анжелику перед фонтаном в Мениле. Де Коринт вновь медленно поднимает на нее глаза.
Здесь можно было бы дать обыкновенное описание юной немочки, только слегка эротизированное: красочно изобразить пухленькое, довольно упитанное тельце, маленькие, но уже достаточно хорошо округлившиеся грудки, талию, гораздо более ярко выраженную, чем свойственно девочкам ее возраста, молочно-белую гладкую кожу, оставшуюся именно белой и гладкой, несмотря на частые игры под палящим солнцем, треугольничек рыжеватых волос и т. д. Обычный набор: пристальное внимание к интимным прелестям, изобилие запретных, то есть непристойных прилагательных, скрытая жестокость.
Де Коринт знаком велит девушке подойти еще ближе. Она немедленно подчиняется, не пытаясь оттянуть время, так как понимает, что это бесполезно. Милая, спокойная и покорная, девушка исполняет в точности все приказания строгого исследователя-оценщика и позволяет рассматривать себя со всех сторон, в самых различных позах, придвигаясь к покупателю все ближе. Он рассеянно начинает ее ласкать. Она сама услужливо и охотно раскрывается ему навстречу, естественная, словно полевой цветок, по всему ее юному телу пробегает довольно заметная чувственная дрожь, в то время как бедра ее сами собой напрягаются и изгибаются, руки поднимаются вверх и вытягиваются дугой над копной золотистых рыжеватых, словно шерсть дикого зверька, волос, а ротик тоже сам собой раскрывается, и становится виден розовый кончик языка, таящийся за двумя рядами маленьких ровных зубок, ослепительно-белых, крепеньких, остреньких, как у хищной зверюшки. Де Коринт задается вопросом, не слишком ли она уже опытна, не стоит ли ему пожалеть об этом; он мысленно спрашивает себя, не огорчает ли его то, что он не дождался от нее более неловких, менее услужливо-любезных движений, свойственных настоящим «дебютанткам», только-только достигшим половой зрелости и подвергающимся насилию. Эта ведь тает от первых прикосновений совершенно незнакомого человека. Но он, конечно, сумеет в тайнике постели спровоцировать ее на сопротивление и вызвать у нее слезы.