— Она, похоже, из молодых, да ранних, — говорит де Коринт, и в голосе его слышится легкий упрек.
— Климат таков! — отвечает коротко, словно отрезает, предположительный, но маловероятный отец.
Однако де Коринт, продолжая свои исследования, принимается настаивать на том, что товар, который ему предлагают, уже был, так сказать, в употреблении и прошел некоторую «обкатку».
— И она уже не девственница.
— Честно говоря, меня это не очень удивляет! — отвечает продавец, еще шире расплываясь в улыбке.
Уж не он ли сам лишил ее невинности? Не он ли научил ее принимать соответствующие позы, быть такой услужливо-любезной? Не он ли пробудил в ней тягу к наслаждению? Де Коринт, ощутив некоторое волнение и даже смущение при виде того, как влажная слизистая оболочка интимного местечка покорной рабыни очень быстро становится по-настоящему мокрой, был ужасно раздражен и возмущен тем, что это явление вызвало у «папаши» взрывы все того же истерического, визгливого, доходящего до фальцетных рулад смеха. А немец, по-прежнему непредсказуемый в своей реакции и поведении, внезапно обрывает смех на самой высокой ноте и резко меняет тему, чтобы спросить с совершенно неожиданной серьезностью и даже некой торжественностью в голосе:
— Вы намереваетесь на ней жениться?
— Нет! — резко и сухо бросает ему граф Анри, не переставая ласкать потайные прелести Мари-Анж, проникая все глубже и глубже внутрь и предаваясь этому занятию с нарастающими страстью и тщанием.
— Это весьма достойно сожаления и даже весьма прискорбно, — говорит так называемый отец, — но именно этого я и опасался Да, я подозревал, что так и будет. Но в любом случае, вне зависимости от того, произойдет ли это с благословения Церкви, то есть после совершения определенных таинств, или без оного, вы не сможете быть никем иным, как джентльменом.
— Откуда вам знать?
Девушка, по телу которой медленно-медленно начинает распространяться зарождающаяся волна томной дрожи, предвещающей мерные колебания, сходные с колебаниями морской зыби, однако продолжающая стоять прямо и неподвижно, словно она прикована цепями или привязана веревками к пыточному столбу, нравится де Коринту безмерно, но, несмотря на это, настроение у него внезапно портится и с каждой секундой продолжает все больше ухудшаться — он оказывается во власти какого-то раздражения, странной подозрительности и в некотором роде даже тревоги, неясной, смутной, непонятно чем порожденной. И вот совершенно неожиданно немец переходит со своего родного языка, на котором и велся весь диалог, на превосходный французский и произносит почти без всякого акцента:
— Кавалерийский офицер не может быть никем иным, кроме как человеком чести, полковник де Коринт.
Граф Анри, словно обжегшись, резко отдернул руку, и жест этот был нарочито, преднамеренно грубым. Девушка невольно вскрикивает, тихонько и жалобно, сдвигает ноги и робко подносит маленькую ручку к рыжеватому треугольнику, прикрывая свои истерзанные пальцами де Коринта половые органы. Граф молча, пристально, в упор, невозмутимо и бесстрастно смотрит на субъекта в железных очках, на лице которого застыла какая-то очень неприятная ухмылка, ехидная, вызывающая, провокационная, быть может, даже угрожающе-опасная, обнажающая зубы. После довольно продолжительного молчания он говорит:
— Не под этой фамилией я зарегистрирован в книге отеля, как, впрочем, и не эта фамилия фигурирует в моем паспорте. Уж не обладаете ли вы даром ясновидения?
— До определенных событий в нашей стране я возглавлял кафедру парапсихологии в Гейдельбергском университете, — объясняет наличие столь глубоких познаний человек, являющийся по совместительству тайным агентом и торговцем живым товаром, объясняет, так сказать, на полном серьезе, тотчас же чопорно, на академический манер, кланяясь и представляясь:
— Профессор Ван де Реевес, к вашим услугам.