«Бог мой! Как все это далеко от меня! — думает де Коринт, желающий хоть как-то упорядочить, а потому упорно старающийся перечитать много-много, я даже не знаю точно сколько лет спустя, эти разрозненные листочки воспоминаний, рассыпанные по его огромному письменному столу из очень темного орехового дерева с красноватыми прожилками, как на мраморе; стол стоит почти напротив массивного шкафа из еще более темного дерева, хотя и сделанного когда-то из того же самого выброшенного морем на берег бревна; увы, стол и шкаф — это все, что осталось графу из старой меблировки Черного Дома, разошедшейся по разным хозяевам с публичных торгов после того, как по решению суда на его. имущество был наложен арест. Да, как все это далеко! Далеко в пространстве, далеко во времени, далеко в сознании, далеко в памяти, далеко по духу.
И дистанция эта, без сомнения, только увеличилась, — думает он, — из-за того, что я избрал способ вести повествование в третьем лице, так что теперь для меня речь идет словно бы не обо мне самом, а о ком-то другом, чья жизнь, быть может, отчасти, в каких-то второстепенных, несущественных деталях напоминает мою жизнь.
Но где сегодня те золотистые наяды, что смеялись от удовольствия под ударами волн, все покрытые пеной и залитые солнцем? Что сталось теперь с торговлей живым товаром? Во что превратились нынче рынки, где шла с публичных торгов свежая молодая плоть девственниц, где продавали маленьких рабынь для альковных утех, где можно было купить нежные укусы и медовые поцелуи? Так как и речи не могло быть о том, чтобы включить в это повествование-отчет рассказы о столь секретных вещах, как изнасилования, о случаях грубого и жестокого насилия, о жестоких и унизительных выставлениях наказуемых напоказ, об изящно извивающихся телах, бьющихся в сладострастных судорогах любовной боли, о столь волнующих и трогательных пытках, которым подвергают несовершеннолетних и которые заканчиваются либо нежными и утонченными муками, либо варварски-жестокими жертвоприношениями, в зависимости от сиюминутного расположения духа и прихоти истязателей и от своеобразия пленниц, в интимной глубине застенка или в задушевном уединении комнаты для допросов с богатейшим, воистину неистощимым запасом пыточных средств и инструментов, в залах для торжественных приемов, в пышных покоях во время ночных празднеств-оргий, то есть не следует даже упоминать о таких местах, как маленький театрик, где демонстрировались сцены казней, или большой амфитеатр для многолюдных представлений, с ареной для боя быков, где не действовали законы внешнего цивилизованного мира (уже тогда не слишком суровые по отношению к нам), тот самый амфитеатр, что находился за укреплениями столь невозможного, столь невообразимого в этот час Золотого Треугольника, невообразимого в столь поздний час, которому предстоит стать моим последним часом в этой старой крепости, со всех сторон обложенной, осажденной неведомыми врагами.
Между тем здесь тоже поднимаются высокие донные волны, они с грохотом разбиваются о берег, а в те минуты, когда прилив достигает наивысшей точки, они с неистовой силой обрушиваются на стены моего последнего убежища. Но солнце скрылось, жара спала, удовольствие ушло, исчезло, испарилось все, вплоть до того, что смолкло опасное пение сирен, словно бы тройной разрыв (океана, экватора и позорного приговора) отделили тот потерянный рай от моей сегодняшней могилы, представляющей собой полуподземный каземат, так как именно на этом берегу я теперь живу и буду жить, без сомнения, уже до самого конца, по другую сторону Атлантики, на берегу, слишком глубоко вклинившемся в приполярный склон Северного полушария, среди вечно затянутых пеленой дождей и туманов отвесных скал, где царят бесполезные тяжкие труды, горе, страдания, суровое одиночество, тревожная тишина и странное безмолвие всех бурно волнующихся стихий и природных сил, сотрясаемых великим множеством джиннов.
Кроме приобретенной по случаю кровати, напоминающей о войне, этого массивного письменного стола и еще шкафа, в комнате — единственной пригодной для жилья в помещении бывшей береговой батареи, в стародавние времена буквально прорубленной в скале и зажатой среди скал, — между этих четырех выбеленных известкой стен, выложенного гранитными плитками пола и высокого сводчатого потолка нет больше ничего, кроме тяжелого овального зеркала, чьи мрачные, цвета морской волны глубины окружены черной полосой (как бледное, слишком сильно увеличенное фото пропавшего без вести моряка) выгнутой и выпуклой рамы, поражающей своей толщиной, ибо она равна толщине планширов старинных кораблей; рама эта простая и строгая, она лишена каких бы то ни было украшений и сделана из дерева ценной породы, произрастающего за морем, в колониях, причем от долгого пребывания в соленой морской воде древесина стала еще темнее, чем древесина эбенового дерева.