Я не успеваю сосредоточиться и предаться размышлениям над этой загадкой, внезапное вторжение которой в мою жизнь потрясает меня и приводит в расстройство все мои мысли и все данные, какими располагает мой рассудок, так как я почти тотчас леденею от ужаса при взгляде на вторую фотографию, показавшуюся мне в тот достопамятный день совершенно безобидной, фотографию, приобретенную мною с единственной целью скрыть мое волнение, порожденное видом первой фотографии, от пристального, испытующего взгляда Ван де Реевеса, внезапно замолчавшего и, несомненно, ожидавшего, какова будет моя реакция при таком испытании. Теперь я с первого же взгляда узнаю снятую крупным планом женскую туфельку с очень высоким каблуком-шпилькой, с союзкой, усыпанной синими металлическими блестками, туфельку, у которой внутри, на светлой коже подкладки, виднеются пятна крови, так как именно этот кадр (тот же предмет, в том же положении, то есть лежащий на боку, тот же узкий ремешок с расстегнутой пряжкой, та же наводка на резкость, тот же мелкий песок, забрызганный ярко-алыми капельками) был воспроизведен в черно-белом варианте и при большом увеличении на развороте „Глоб“, где обычно печатаются материалы о преступлениях на сексуальной почве, которую держал развернутой перед глазами мой двойник в тот момент, когда я его увидел, так сказать, во плоти, застывшего, словно бы завороженного, зачарованного этой иллюстрацией, если только газета не служила ему своеобразным алиби, позволяющим под защитой этой „ширмы“, опущенной чуть ниже уровня, удобного для чтения, наблюдать тайком за пляжем, за полуголыми купальщицами и за пестрой толпой так называемых туристов, состоявшей в основном из весьма подозрительных, темных личностей.
В этот миг в ушах у меня раздаются сочные, звучные переливы насмешливого, даже чуть издевательского чувственного смеха избранницы по имени Марианик, того смеха, которым она заливалась на пляже после того, как совершала высокий и мощный кошачий прыжок и удачно посылала мяч одной из своих сообщниц, и отзвуки этого смеха повергают меня в неизъяснимый ужас. Я инстинктивно поднимаю руку к основанию шеи с левой стороны, но не осмеливаюсь коснуться даже кончиками пальцев той чувствительной зоны, где только что, сию минуту у меня вновь возникло мимолетное ощущение воображаемой боли, ускользающей, словно рыбка в сине-зеленых морских глубинах, где играют, постоянно подрагивая и перемещаясь, блики и отсветы. Так и не доведя дело до конца, то есть так и не коснувшись шеи, я отдернул руку (ведь за мной наблюдают); я прибегаю к хитрой уловке и нахожу себе временное убежище, снова погрузившись в чтение самой статьи, хотя уже и знаю ее наизусть.
Прилагательные, употребленные здесь анонимным автором, как обычно, относятся к разряду прилагательных с ярко выраженным садо-эротическим значением. Если эта рубрика нашей общенациональной ежедневной газеты и пользуется таким успехом у читателей, то лишь потому, что ведут ее настоящие специалисты своего дела, а не журналисты, пригодные вроде бы для любой работы и берущиеся за любую работу, но на самом деле не годные ни на что, как это практикуется в других изданиях так называемой „большой прессы“, то есть в крупных газетах. Но в данный момент меня беспокоит, что журналист, кажется, намекает, и порой намекает весьма прозрачно, на некоторые детали интимного свойства, о которых никто в принципе не должен был бы знать (вернее, они могут быть известны только маньяку, остающемуся до сих пор неуловимым), детали, о которых судебные следователи из специальной бригады, во всяком случае, не упоминают публично. Уж не известно ли автору статьи об этом деле гораздо больше и не замешан ли в нем он сам? Или, быть может, статья является своего рода „пробным шаром“, запущенным по просьбе полиции для того, чтобы спровоцировать преступника и заставить его сделать ошибку, которая выдаст его с головой? Разумеется, граф Анри не даст увлечь себя с пути благоразумия столь грубыми, прямолинейными уловками!
Незаметно для окружающих подняв глаза, так, что само лицо остается неподвижным, он вновь сосредоточивает свое внимание, глядя поверх зубчатого края газетной страницы, на девушках-подростках с золотистыми телами, продолжающих совершать свои соблазнительные прыжки, издавать свои грудные воркующие звуки и многообещающие крики, деланно-сладострастно изгибаться, корчить жалобные рожицы, кривляться, вроде бы самозабвенно отдаваясь игре, и все это с самым невинным видом, хотя невинность эта, разумеется, притворная, но сымитирована превосходно. Однако де Коринт отныне и впредь всегда остается и будет оставаться настороже, он проявляет осторожность и с подозрением взирает на эти забавы. Если ему и нравится, чтобы очень молоденькие девушки, отданные ему на милость и во власть за пригоршню или несколько пригоршней крузейро, разыгрывали бы перед ним комедию испуганных, простодушных, невинных и наивных дикарок, комедию еще неловкой и неискушенной покорности или даже ломали бы комедию протеста, возмущения и бунта, то он все же предпочитает, чтобы эти „невинные“ создания оказались у него в руках совершенно беззащитными, чтобы они были пленницами в каком-нибудь надежном уединенном местечке, где исход подобных наслаждений обеспечен и гарантирован заранее, вне зависимости от того, была ли жертва подвергнута предварительной „дрессуре“, знакома ли она с жестоким и грубым насилием, с более или менее суровыми видами телесных наказаний, с поркой на козлах, с дыбой, со стяжными обручами и веревочками (с принуждением и наказаниями, кстати, предпочтительно как можно более продолжительными).