Итак, я подал тебе идею продолжить эту историю (предварительно посоветовав убрать, быть может, некоторые простодушные, наивные подробности в духе „крика души“, если они не показались тебе абсолютно необходимыми) и отдать книгу в издательство „Минюи“, где ей самое место, определенное, так сказать, природой. Так и было сделано. И этот роман, „Модерато кантабиле“, ознаменовал собой поворот в твоем творчестве в сторону модернизма. Но не слишком ли затруднительно в подобных условиях утверждать, что я будто бы ждал, когда к роману придет успех, чтобы заинтересоваться им? Что же касается твоего выходящего за все мыслимые рамки успеха, твоего „прорыва“, из которого ты извлекла большую для себя пользу (и в котором, кстати, издательство „Минюи“, возможно, сыграло свою роль, так что ты отчасти и ему обязана успехом), то все же не стоит особо его преувеличивать, ведь он не идет ни в какое сравнение с тем успехом, какой имел впоследствии „Любовник“! Да и мои собственные небольшие работы, а также и произведения Саррот, во всяком случае, с этой точки зрения ни в чем ему не уступали.
Нас глубоко печалит и удручает, когда мы видим, как писатели, которых мы читаем с увлечением и пылом, к которым питаем пристрастие, чьи произведения приводят нас в восхищение, повергают в восторг безоговорочно и безусловно, проявляют такую мелочность. Увы, никто из них не соизволит признать, что издатель кое-что сделал для его писательской карьеры, для его реноме, для его будущего, для развития и расцвета его дарования. Разумеется, авторы создают определенную репутацию и способствуют процветанию издательства, публикующего их творения. Но почему же не признать, что и обратный процесс тоже имеет место?
Увы, подобное мнение не слишком распространено среди литераторов, вернее, почти все они придерживаются прямо противоположной точки зрения. Если книга хорошо продается, то всенепременно только благодаря несравненным талантам писателя; если же книга с треском проваливается или если даже она просто не приносит столько денег и славы, сколько надеялся получить после ее выхода в свет ее создатель, то это происходит, разумеется, по вине издателя, который не сделал вот то и это, отказался заплатить тому и этому, издателя, который мог бы… который должен был бы… и т. д. и т. п. Как послушаешь подобные рассуждения, порой может показаться, будто смысл существования издательских домов заключается в том, чтобы предавать забвению и хоронить книги после умышленного срыва презентаций и распространения этих книг. (Разве не называет ныне Дюрас издательство „Минюи“ „погребом, подземельем, подвалом“? Скобки я добавляю в сентябре девяносто первого года, когда переписываю в Нью-Йорке этот отрывок, нацарапанный полгода назад.)
А еще есть одна штука, особенно непереносимая для писательских сердец среди многих прочих штучек, что позволяют себе вытворять эти издательства, эти жалкие кухни и лавочки, где варится и продается мерзкое варево, где процветают бескультурье и скупость: так вот, до чего же невыносимо и нетерпимо, когда людишки, заправляющие этими заведениями, позволяют себе вносить в произведение такие-то и такие-то изменения и исправления, советовать убрать такой-то и такой-то ход в сюжете, отдать предпочтение иному названию. Ты припоминаешь, Маргерит, кто добавил эти два слова „говорит она“, такие дюрасовские по духу, так хорошо сочетающиеся с инфинитивом „разрушать“ на обложке твоего романа и придавшие названию особый ритм? (Предшествующие этому вопросу замечания относительно невыносимых для автора исправлений и изменений, предлагаемых издателем, вдруг превратятся в пророческие, когда мы прочитаем несколько месяцев спустя в прессе недавние заявления М.Д. о Жероме Линдоне.)