Нет ничего удивительного в том, что сама идея подобного издания принадлежала Линдону. С отроческих лет питая пристрастие ко всевозможным словарям (я, кстати, разделял и до сих пор разделяю эту склонность к „энциклопедизму“), Жером однажды, в самый тяжелый, черный для издательства период, во время одной из своих продолжительных воскресных прогулок по Парижу, случайно встретил некоего полковника в отставке, водившего по узким улочкам и проходным дворам когорту любителей старины, больших охотников до различных следов, оставленных на лике города историей, и до призраков прошлого. Линдон присоединился к этой экскурсии, ведомой опытным гидом, и на этот раз он был вынужден несколько умерить „рвение“ своих длинных ног. (Случалось, правда редко, что я в прошлом тоже выражал желание сопровождать Жерома в его утомительном, нет, даже изнуряющем марафоне, так вот, я в таких случаях был вынужден бежать мелкой рысью в нескольких шагах позади него, а он постоянно оборачивался ко мне и, не замедляя своего обычного шага, выкрикивал мне какие-то постулаты и вопросы, ведя на ходу дискуссию на различные литературные темы, из которой я улавливал лишь какие-то жалкие обрывки, да и то все хуже и хуже, по мере того как отставал от моего „собеседника“.) В тот же день, когда Линдон совершил познавательный обход Парижа под предводительством полковника Иллере, вечером, он уже приступил к работе над первым томом книги под названием „Вызывание духа старого Парижа“, прообраза огромнейшего „Исторического словаря“, в значительной мере поспособствовавшего тому, что финансовое положение Жерома улучшилось и издательству удалось избежать весьма реально грозившего ему краха.
Наше же „новороманное предприятие“ преследовало цель более скромную: мы хотели расположить в алфавитном порядке все термины, бывшие в употреблении у всевластных и всемогущих критиков в „больших“, то есть многотиражных парижских газетах и еженедельниках, и дать им точные и емкие определения, которые разоблачили бы идеологию наших противников, скрывающуюся под невинной маской так называемой „естественности и простоты“. Заседания нашего кружка происходили на дому у Жерома, в его большой квартире на бульваре Aparo. Каждый приходил туда со статьей или статьями, которые ему было поручено написать на предыдущем заседании, и мы принимались обсуждать и взвешивать до мельчайших подробностей все логические выводы наших толкований терминов; дискуссия бывала общей, напряженной и серьезной, ибо мы осознавали всю важность поставленной перед нами задачи и проявляли максимум благоразумия.
Но в дело было вовлечено слишком много народу. Помимо романистов — членов нашей группы, мы призвали на помощь еще и целую плеяду эссеистов, причем приверженность некоторых из них к модернизму была далеко не очевидна. За исключением Ролана Барта и его друга Бернара Дорта, большого поклонника и последователя Брехта, стоявших на более или менее сходных с нашими позициях и поддерживавших нас, на заседания являлись Бернар Пенго, Жан Пуийон, Марта Робер, Мишель де МʼЮзан и многие-многие другие, так что было просто невозможно разработать и согласовать самые краткие тексты — истолкования терминов, которые могли бы удовлетворить всех. После бесконечных споров Барт предложил, чтобы каждая статья словаря была подписана фамилией ее составителя. Нам пришлось очень быстро признать, что большинство основополагающих терминов, достаточно нейтральных, бесцветных, неэкспрессивных, терминов, чью тайную лживость мы и хотели разоблачить, допускало и даже предполагало множество отдельных дефиниций, причем количество подобных истолкований могло быть равным числу активных „соучастников“ данного проекта. Вскоре, потонув в море противоречащих один другому текстов, мы отказались от нашего прекрасного, но несбыточного, химерического эксперимента. Барт произнес надгробную речь.
Кроме того, что это наше недоношенное и нерожденное детище, несмотря ни на что позволило каждому из нас сделать несомненные успехи в „просветлении собственных мыслей“, то есть в выработке для самого себя каких-то определений и градаций, основная и чисто практическая польза работы над ним состояла в том, что мы были вынуждены признать печальную и жестокую (возбуждающую?) очевидность: мы не созданы для работы над коллективными произведениями, нет, мы все суть личности, индивидуумы, а потому каждому из нас и предопределено совершать одиночное плавание. Издательство „Минюи“ было для всех нас на протяжении двух десятилетий творческой лихорадки неким пространством, где царила созидательная свобода, интенсивная, пробуждающая к творчеству, хотя и ни в чем не ограничивающая личность, свобода, остававшаяся и личной свободой. Не будь Жерома Линдона и его воинственно настроенного, очень „боеспособного“ издательского дома, одному Богу известно, какие ничтожные, малозначительные и смехотворно-пояснительные главки я был бы способен добавить к моим резким, неровным, порожденным галлюцинациям и вызывающим галлюцинации, ошарашивающим небольшим работам, из-за бесконечной усталости от бесполезной борьбы, даже из-за отвращения к ней, чтобы потрафить вкусам какого-нибудь из „великих издателей“, крайне озабоченного тем, чтобы сделать эти работы более „доступными для понимания“.