В моей разнесчастной статье в „Пари-Матч“ было нечто такое, что могло бы поразить кавалериста Симона: я там приводил некие свидетельские показания, касающиеся его особы, данные с легким сердцем, без долгих и мучительных размышлений, быть может, даже вымышленные, одного офицера, у которого он предположительно служил под началом некоего подполковника Анри де Коринта, вроде бы, правда, не имевшего никакой возможности скакать по дорогам Фландрии в июне 1940 года, потому что в ходе предыдущего конфликта, то есть во время Первой мировой войны, он лишился всякой способности держаться в седле из-за того, что героическая и бесполезная кавалерийская атака под Рейхенфельсом навсегда изуродовала ему ногу, в результате чего она перестала сгибаться.
И вот я вновь ощущаю, что моя уверенность в известных мне фактах поколеблена: разве не верхом на коне наносил визиты моему отцу в Бретани граф Анри, тогда, в моем загадочном раннем детстве? В таком случае мне должно быть примерно столько же лет, сколько стукнуло Натали Саррот, или около того? Но даже если принять эту гипотезу, как говорится, в качестве рабочей, то и тогда концы с концами не сходятся, так как прелюбопытнейшие развлечения на псовых охотах в дебрях Уругвая (о которых здесь уже шла речь) происходили после окончания Второй мировой войны.
Констатация одного факта (объективная?) остается несомненной: тонкая серебряная трость с набалдашником из слоновой кости не является в данный момент простым признаком кокетства овеянного славой драгуна. А в это утро полковник де Коринт особенно остро чувствует, как она ему необходима. Несколько осторожных шагов, что он сделал по своей большой комнате, из одного угла в другой, от ванной до центрального окна, показались ему еще более мучительными, чем обычно. Какая-то непонятная, необъяснимая слабость разлилась ночью по всему его телу, и стреляющая, дергающая боль пронизывает снизу вверх его покалеченное бедро при каждом шаге левой ногой, зарождаясь где-то в колене правой ноги в виде легкого покалывания, чтобы завершиться в верхней части бедра настоящим пароксизмом, проходя по тому месту, где когда-то была рана, полученная в результате удара пикой, удара, едва не ставшего для него роковым.
Судя по тени от гигантской араукарии, чей вертикальный и прямой ствол высится прямо напротив балкона, предназначенного для торжественного выхода высокопоставленных гостей, украшенного роскошной скульптурной лепкой, как раз как бы между упавшей навзничь и выгнувшейся дугой наядой и Нептуном, вооруженным своим извечным трезубцем, по тени, падающей на Центральную площадь, предназначенную исключительно для пешеходов, где черные и белые плитки образуют замысловатый узор в виде синусоид и завитушек, сейчас должно быть около одиннадцати часов утра, может быть, даже уже двенадцатый час. И де Коринт должен уже не мешкая отправиться в кафе „Рудольф“ на встречу с Б., прибывшим самолично в Герополис для того, чтобы передать ему столь необходимые верительные грамоты для аккредитации сначала в Парагвае, а потом и в Боливии. Выходит, что он, вероятно, проспал без просыпу целые сутки, что кажется ему самому весьма странным, если не невозможным, во всяком случае, несообразным с его обычным образом жизни, где сон занимает столь незначительное место.
У графа вновь мелькает подозрение, что ему, должно быть, дали какой-то наркотик, что его чем-то одурманили без его ведома. Но ведь накануне вечером он ничего не пил, за исключением одной чашечки кофе, выпитой на террасе кафе „Максимилиан“, там, где бестактный немец вроде бы никак не мог подобраться к его чашке таким образом, чтобы он этого не заметил и не насторожился. Под надежным прикрытием ветвей араукарии, чья идеальная симметрия и потрясающая прямизна заставляют подумать, что это не живое дерево, а некое искусственное растение, чисто теоретическое, так сказать, неподвижно стоят два человека, два светлокожих метиса в белых брюках и белых, обтягивающих, точно пригнанных по фигуре рубашках, неотличимые друг от друга словно близнецы из-за своих коротко стриженных щеточкой волос и суровых, невозмутимо-равнодушных, ничего не выражающих лиц, хотя и скрытых в значительной мере огромными черными очками. Два мощных черных мотоцикла, явно принадлежащие этим парням, стоят, опираясь на поставленные вертикально подпорки; развернуты они рулем в сторону улицы.
Если де Коринт действительно спал все это время, и спал, видимо, настолько крепко, что даже напрочь забыл об этом продолжительном сне, быть может, ему стоит забеспокоиться еще больше, почему бы в таком случае и не вообразить, что сон его длился, скажем, не сутки, а двое? И в таком случае…