Драма эта развиралась в одиноко стоящем особнячке, где нет ни телефона, ни слуг. И вы, конечно, заметили, что на негативах нет никого, кроме этой девушки. Направление ее растерянного, беспомощного взгляда, устремленного прямо в объектив, как и направленность аксессуаров — например, остроги, — которым манипулирует находящийся за кадром воображаемый мучитель, позволяют думать, что этим мучителем был сам фотограф (составляющий единое целое со своим аппаратом), то есть тот, кто рассматривает фотографию. Что же касается личности убитого, то для меня нет никаких сомнений в том, кто он, тем более что этот мнимый граф де Коринт (как говорят, он незаконно присвоил себе этот дворянский титул) был в годы своей юности, во время Первой мировой войны, единственным свидетелем жестокой казни необычайно красивой цыганки, обвиненной в шпионаже, казни, совершившейся в точно такой же „инсценировке“. Итак, он был „свидетелем“ или кем-то еще — ну, вы меня понимаете. Преступные фантазмы имеют свойство повторяться вновь и вновь, как сказали бы психиатры“.
Разумеется, статья украшена для „оживления“ полным комплектом фотографий, сделанных извращенцем, получившим по заслугам, так как в аппарате нашли отснятую пленку, на которой Мария-Анжелика прекрасно изображала мимикой и жестами довольно показную, наигранную смесь экстаза и страдания, вплоть до самых последних спазмов и судорог, еще более волнующих, чем восторги наслаждения и муки боли. В конце репортажа помещена фотография снятой крупным планом узкой бальной туфельки с блестками цвета морской волны. Де Коринт, пораженный этими откровениями, задумывается и резко оборачивается к столику у изголовья кровати, где лежат две почтовые открытки, купленные им у негритянки. Он обнаруживает, что на одной из них воспроизведен тот же снимок туфельки, что и в газете: совпадает все, вплоть до мельчайших деталей, до зернистости фотобумаги, кадрирования, наводки на резкость, угла и точки съемки и линий, образованных союзкой и расстегнутым ремешком. Но он впервые замечает, что за синие чешуйки блесток зацепилась тоненькая, изящная бело-розовая веточка коралла, словно эта вынесенная на песок океаном вещица является следом недавнего кораблекрушения.
На внутренней части туфельки, отделанной тонкой белой кожей, именуемой шевро, расплывается большое темно-красное пятно. Если речь здесь не идет о гемоглобине, использованном режиссером-постановщиком этой сцены для того, чтобы сделать более привлекательными и правдоподобными препараты, служащие имитацией крови и отличающиеся от настоящей крови гораздо большей яркостью цвета, то, вероятно, перед нами кровь, пролитая несколькими минутами позже самим этим режиссером-постановщиком. Что же касается снимка трупа, сделанного полицией без каких-либо предосторожностей относительно угла зрения и освещенности (в отличие от предыдущих фотографий), то он настолько плох и настолько нечеток и неразличим на газетной бумаге, что опознать на нем можно кого угодно: хоть Ван де Реевеса, хоть кавалериста Жанкёра.
Чтобы выказать как полнейшее спокойствие своей совести, так и незамутненность сознания, а также продемонстрировать презрение к своей ноге, причиняющей ему все более острую боль, де Коринт пренебрегает допотопным и производящим много шума лифтом (несмотря на всю его роскошь отполированной до блеска меди, коричневатого оттенка красного дерева, граненых зеркал и т. д.) и спускается в холл по широкой и величественно-пышной центральной лестнице. Опираясь при каждом шаге на трость, даже не прикасаясь к толстенным перилам из палисандрового дерева, он выдерживает испытание с честью и изяществом, что его успокаивает и ободряет. Добравшись до лестничной площадки, где соединяются два расходящихся в противоположные стороны пролета, ведущие на второй этаж, он на мгновение останавливается и застывает, все-таки не желая присаживаться на обитую бархатом банкетку.