Но, быть может, вся поверхность его холста еще не тронута, то есть девственно чиста. В то время как художник следит за перемещениями юных девушек в цвету и машет в воздухе своей кисточкой, словно желая удержать хоть на мгновение тот трепет юных тел и те колебания атмосферы, что он желал бы потом воспроизвести на полотне, словно подстерегая ускользающий миг, который он потом мог бы в меру своих возможностей и таланта увековечить, у меня внезапно возникает впечатление, что я имею дело не с художником и его натурщицами, а с дирижером — он дирижирует балетом и лишь изредка бросает быстрые взгляды на партитуру. Мне даже кажется, будто я вижу, как он, взглянув в укрепленные на пюпитре ноты, резким и быстрым взмахом своей палочки-кисточки указывает, какая из участниц игры должна сейчас проявить особую смелость и совершить какую-нибудь отчаянную выходку. Однако чуть позже из уст официанта в белой куртке, принесшего мне вторую чашечку кофе, я узнаю, что этот господин — довольно известный немецкий художник по фамилии Ритцель. Что до меня, то я никогда не видел его картин и даже ничего о нем не слышал.
Гораздо дальше к северу, все на той же „американской“ стороне Атлантики, я нахожусь среди неглубоких вод Мексиканского залива, неподалеку от побережья Флориды в небольшой (прогулочной?) лодке в обществе молодой женщины, одетой очень и очень вызывающе. К тому же, по слухам, эта особа — травести. Говорят, она (правда, приняв более скромный вид и надев мужской костюм) якобы преподает курс современной живописи в университете Гейнсвилла. Что это такое? Это тридцать тысяч студентов обоих полов, затерянных среди болот в самом сердце полуострова, среди болотных кипарисов и гигантских аллигаторов. Воспоминания вновь уводят меня в сторону.
На перекрестке двух идущих перпендикулярно одна другой дорог, который служит как бы центром кампуса, я сам видел одного из этих огромных ящеров после наводнения из-за особо продолжительных и обильных дождей. Чудовище тщетно пыталось вернуться в места прежнего обитания, в свою естественную среду, оно пятилось задом, стараясь протиснуться в слишком узкое отверстие водосточного желоба. На тропинках для бега трусцой, что петляют вдоль бесчисленных заболоченных проток между зданиями университета, под сенью высоченных каменных дубов, с ветвей которых свисают длинные сероватые пряди того, что здесь называют испанским мхом (хотя на самом деле речь идет о крохотных бромелиевых эпифитах под латинским названием tillandsia usneoides), там и сям возвышаются многочисленные и красноречивые таблички с надписями, призывающими быть внимательными и остерегаться крокодилов, так как неподвижно застывшего монстра очень легко принять за лежащий поперек дороги ствол дерева, поверженного временем и уже полусгнившего. Предостережение это сопровождается очень яркой и наглядной картинкой: юная девушка, из числа тех, про которых говорят, что они только-только начали выезжать в свет, в одном легоньком белье, видимо, по неосторожности наступила на спавшее на дороге чудище, и оно, внезапно проснувшись, стремительно бросилось на эту нежную, насмерть перепуганную жертву с локонами, развевающимися вокруг личика, на котором написаны растерянность, смятение и безумный ужас; оно схватило эту ниспосланную ему волей Провидения добычу за ляжку и собирается проглотить бедняжку как какую-нибудь лягушку, всего лишь несколько раз щелкнув своими жуткими челюстями, подобно знаменитой акуле из голливудского фильма.
Но в этот миг мы находимся в двухстах милях к югу от того места. Аллигаторы не посещают эти воды, слишком для них соленые, да к тому же моя спортивного вида спутница гораздо больше похожа на деву-воительницу, на валькирию, чем на неосторожную куколку с предупреждающих об опасности щитов. Все необходимые действия она производит ловко и уверенно, энергично и мощно, проявляя при этом поразительную точность и умение — следствие не только натренированности рук в подобных упражнениях, но и прекрасных знаний местности. Так, постоянно лавируя по неразличимым для несведущего глаза невидимым проходам между отмелями и мелями, мы пристаем к берегу одного из многочисленных островков, изобилующих растениями, именуемыми на языке ботаников ризофорами, чьи корни-ходули, похожие на лапки гигантских пауков, кажется, карабкаются по едва выступающей из воды суше, представляющей собой смесь черной тины и всяческих отбросов: разбитых раковин, гниющих останков растений и истолченных в песок кораллов.