Я поглощен созерцанием этого кошмарного зрелища, сопровождаемого тропической вонью, производимой не только полуразложившимися трупами птиц, но и зловонными беловатыми экскрементами их пока что живых сородичей; экскременты образуют под гнездами огромные клейкие, вязкие кучи, в которых виднеются также и гниющие остатки пиршеств. Я не сразу замечаю, что капитан моего суденышка, с почти обнаженной грудью, занимается тем, что собирает какие-то ящички под самым высоким деревом, между выступающих из земли корней, на относительно сухом участке, усыпанном мелким песком. Вернувшись на борт, я обнаруживаю, что добрая дюжина этих кубических ящичков из красного дерева стоит в ряд на дощатом настиле; все они сколочены на редкость добротно и тщательно и каждый еще и перетянут четырьмя полосками голубоватой стали.
Когда мы позже выгружаем эти ящики на твердую землю, дело происходит в маленьком пустынном, таком заброшенном на вид и обезлюдевшем порту к северу от Сарасоты, откуда мы вышли поутру. Не выказав ни малейших сомнений и колебаний относительно избранного пути, как будто эта дорога была нам хорошо известна, мы вошли в глубокий канал, не отмеченный ни сигнальными огнями, ни буями, ни вехами, и проследовали между стенами, сложенными из грубо обтесанных глыб известняка, к постройкам, напоминающим то ли старые склады, разрушенные внезапно налетевшим торнадо, то ли бренные останки какого-то примитивного консервного заводика, уже давным-давно не работающего. Однако порт все же не совсем безлюден: шесть-семь человек с грубыми, пропитыми, звероподобными физиономиями стоят под открытым небом и разделывают на козлах огромную рыбину с длиннющим острым костным шипом на голове, вероятно, марлина, весом, судя по всему, не менее 500 фунтов.
Они прервали свою кровавую работу, один за другим отвернулись от рыбины и обратили взоры в сторону моря, чтобы понаблюдать за тем, как мы причаливаем к берегу, понаблюдать молча, не произнося ни слова и не выпуская из рук покрасневшие от крови резаки, так и повисшие в воздухе. С их крупных широких ручищ убийц-душителей тоже медленно капает уже наполовину свернувшаяся кровь. К моему великому удивлению, они, похоже, пристально смотрят на меня, а не на мою эффектную спутницу. Когда же она, стоя на носу нашего суденышка, бросает им пеньковый трос для швартовки, один из мужчин, тот, что стоит ближе всех, все же решается отойти от разделочного стола и неспешно двинуться вперед, чтобы поймать конец троса и обмотать его вокруг изборожденной глубокими трещинами швартовой тумбы, сероватой и шероховатой, шершавой с виду, а это значит, что пользуются ею по назначению довольно редко.
Не произнесено ни единого слова, как будто эти люди глухонемые или вообще не люди, а привидения. Физиономии настоящих висельников, а также и поведение так называемых рыбаков, их замкнутость, почти враждебность позволяют предположить, что вся их „рыболовецкая деятельность“ есть не что иное, как чистый обман, для отвода глаз. Двое из них присоединились, так же лениво и столь же нехотя, к первому на краю причала, сложенного из плохо подогнанных друг к другу каменных блоков, и теперь они, все трое, поочередно ловят наши перетянутые стальными полосками ящички, что передает им один за другим мнимая молодая женщина. Судя по тому, как они хватают груз двумя руками и с какими усилиями они удерживают его на весу, ящички эти очень тяжелые. Мужчины относят их в ближайшую хижину. Четверо обладателей бандитских рож так и остались около своей липовой „работы“ (в ожидании чего?), так и не пошевелились, так и не сдвинулись с места: обернувшись к нам, не сводя с нас глаз, подняв свои ножи, они застыли, словно экспонаты музея Гревена.
Сейчас мне кажется, что мою двойственную мореплавательницу звали Карен. Преподаватель из университета в Гейнсвилле, которого подозревали в том, что он ее двойник мужского пола, отзывался на немецкое имя Карл Рок (именно не Рох, как это звучало бы по-немецки, а Рок, на американский лад). Он опубликовал очень интересную работу, посвященную „латентным нарративным структурам“ в творчестве художников поп-арта (в особенности в больших композициях со множеством символических образов); кстати, многие из этих мастеров тогда жили на западном побережье Флориды, на берегу Мексиканского залива, например, Джим Розенквист жил в Тампе, а Боб Раушенберг — на Каптива-Айленде, зачарованном и заколдованном острове, который мы между собой называли „Прекрасной пленницей“ в знак почтения к Магриту.