Еще чуть дальше к северу, уже на побережье Атлантики, я живу сейчас (в течение семестра, когда я преподаю в Нью-Йоркском университете) вместе с Клодом Симоном в том квартале, где когда-то располагались склады и предприятия по расфасовке и упаковке товаров, рядом с доками, неподалеку от косы, которой заканчивается Манхэттен, в квартале, отныне и навсегда захваченном художниками и прочими мастерами изобразительных искусств под выставочные залы и мастерские, квартале, который здесь называют совершенно на лондонский манер Сохо, что означает South Houston (Южный Хьюстон, то есть „местность к югу от Хьюстон-стрит“, как раз чуть ниже Гринвич-Вилледж.) Стоит чудесная погода, ясная, бодрящая, дарящая радость, ибо дышится легко. Дело происходит в субботу, после полудня, в день, предназначенный для вернисажей и коктейлей без особых претензий, на которых подают чуть-чуть излишне сладковатое вино в пластмассовых стаканчиках, царапающих губы. Мы посещаем одну за другой галереи изобразительного искусства, порой весьма больших размеров, устроенных в бывших складах и пакгаузах, оборудованных с большей или меньшей роскошью. Я встречаю друзей и знакомых художников (в этот день Армана и Кристо, живущих в том же квартале), торговцев картинами (Кастелли, мадам Зоннабенд), критиков-искусствоведов, преподавателей и т. д. Клод, точно так же, как и я, уже давно увлекается современной живописью, причем его интересуют как полотна уже признанных мастеров, так и произведения начинающих художников. Наличие в галереях толп любопытствующих удивляет Клода, так как вид этих выставочных залов резко контрастирует с видом парижских галерей, хотя и отличающихся от нью-йоркских гораздо более скромными размерами, все равно остающихся чаще всего пустынными (за исключением тех случаев, когда там проводятся шикарные великосветские приемы).
Чуть позже, занявшись поисками какого-нибудь более спокойного уголка, мы уклоняемся в сторону, к востоку от центральной артерии, от Вест-Бродвея, то есть мы движемся по направлению к Лафайет-авеню и Бауэри. Галереи попадаются все реже, здания с металлическими лестницами, располагающимися не внутри, а снаружи, становятся все более и более грязными, выглядят все более обветшалыми (это уже, так сказать, люмпенская Америка, Америка, лежащая в развалинах, Америка разрушающаяся, которая всегда так поражает туристов), прохожих на улицах все меньше, да и выглядят они все более непривлекательно, а разбитые, превратившиеся местами в сплошные ухабы, рытвины и даже настоящие болота тротуары все больше завалены отбросами. В подворотнях, возле углов зданий и в закоулках лежат и мирно спят закутанные в лохмотья груды человеческого мяса. На узком разбитом окне маленькой кошерной лавки, закрытой лет десять, а то и двадцать назад, еще видны на острых осколках стекол вокруг звездообразной дыры буквы древнееврейского алфавита, а под ними — аккуратно выведенные по-английски слова „Джордж Сигал и сын“. Несмотря на то, что остатки стекла очень грязны, все же можно различить в витрине то, что когда-то было куском грубо намалеванной вывески, на которой изображен маслом дохлый, ощипанный, зеленоватый цыпленок, заставляющий вспомнить творения Хаима Сутина.
Рядом с этими развалинами находится последний на нашем пути выставочный зальчик, так сказать, заблудший, затерявшийся в этом совсем неподобающем месте. Там не видно ни одного человеческого существа: ни торговца картинами, ни бармена за стойкой, ни посетителей. Кстати, там нет даже столика, на котором можно было бы расставить напитки, чтобы оказать гостям радушный прием, или разложить бумаги при оформлении сделки, там нет даже простого телефона. Действительно, заведение это выглядит столь пустынным, что становится как-то тревожно на душе, и нам кажется, что эта галерея — своеобразная ловушка, куда нас заманивает имя художника, выставка произведений которого проводится, судя по объявлению, именно здесь: Квентин Ритцель. Помещение не такое уж маленькое, хотя и очень неудобное, вытянутое как кишка, да еще и сужающееся как коридор. Галерею освещают яростно пылающие неоновые лампы. Слева и справа на девственно-белых стенах в ряд висят среднего размера полотна, к которым надо подойти поближе, чтобы разглядеть, что они напоминают (или имитируют?) виды пляжей для представителей избранного общества кисти Рауля Дюфи, написанные в 1930-х годах нашего столетия.
В дальнем углу галереи, в самой ее глубине, на проходе, взоры притягивает гораздо более крупная, чем другие, картина, поражающая нас своим видом, тем паче что изображено на ней гораздо меньшее, чем на предыдущих, небольшого формата полотнах с видами продуваемых всеми ветрами обширных пространств, от которых так и веет свежим воздухом. На картине мы видим только развернутую газету, две держащие эту газету руки, правда, мы видим эти руки не полностью, а только по четыре пальца с каждой стороны газетного листа, а также мы замечаем над занимающей всю поверхность полотна газетой чуть-чуть выступающие над верхним ее краем седеющие волосы человека, ее читающего, его лоб и глубоко посаженные глаза. Но эти глаза не опущены, их взор не устремлен на страницы ежедневной газеты, название которой с трудом, но все же можно разобрать („О Globo“), так как картина написана в такой манере, что изображение предметов на ней нечеткое, словно бы размытое, за исключением именно вот этих самых глаз, очень темных, чуть прищуренных, внимательно, пристально наблюдающих поверх защитной ширмы за только что вошедшим в галерею посетителем, медленно идущим вперед, замечающим картину и застывающим перед ней в недоумении.