А теперь мы видим компактную группу, человек в тридцать по меньшей мере, окруживших нечто скрытое их плотно прижатыми друг к другу телами. Все они словно окаменели и не сводят глаз с того, что находится внутри круга. Быть может, там суетится уличный торговец, не имеющий разрешения на право торговли, втихаря сбывающий всякую ворованную мелочевку, вроде часов, калькуляторов или больших медальонов (для набожных святош), снабженных музыкальным механизмом, позволяющим им вызванивать мелодии духовных песнопений, искрясь и сверкая всеми красками под лучами солнца? А быть может, там стоит опытный игрок в бонто, тасующий свои три потрепанные, гнутые карты на крохотном переносном столике? Или зеваки окружили какого-нибудь пьянчугу, изрыгающего проклятия и поносящего все и вся? Предсказателя, предвещающего близкий конец света? Или эпилептика с пеной на губах, бьющегося в конвульсиях прямо на земле? Правда, кое-что, по крайней мере два обстоятельства, как-то не очень вяжутся с подобными предположениями: с одной стороны — полнейшая неподвижность зрителей, явно загипнотизированных зрелищем, а с другой стороны — тот достаточно необычный факт, что кружок этот образовался на самом краю тротуара и даже в значительной мере на проезжей части Бауэри, заставляя тем самым автомашины, что проезжают мимо не снижая скорости, сворачивать в сторону, чтобы избежать столкновения с зеваками.
Мы подходим ближе. Судя по одеяниям, эти праздношатающиеся ротозеи принадлежат к различным социальным слоям, но в основном все же относятся к разряду „лишних людей“, людей невостребованных, выброшенных из общества или в крайнем случае к маргиналам, начиная с негра с серой, словно выцветшей кожей, облаченного в длинное замызганное и вонючее пальто грязновато-желтого цвета, и кончая настоящим всклокоченным бродягой, между которыми находятся самые разнообразные молодые люди в потертых, порыжевших джинсах, так сказать, неопределенного пола, которые могут быть как крутыми розничными торговцами сильнодействующими наркотиками, так и вполне добропорядочными студентами университета, прогуливающими занятия. Взглянув поверх головы мальчишки, шепчущего что-то на ухо какому-то старику, я вижу, что идеально-правильная линия окружности, словно вычерченная невидимым циркулем, вдоль которой выстроились зеваки, словно перед невидимой для глаза преградой, находится на почтительном расстоянии — футах в десяти — от зрелища, притягивающего их с такой силой, а именно от лежащей на земле девушки, неподвижной, вне всяких сомнений мертвой, вернее, даже не лежащей на земле, а плавающей в луже своей собственной ярко-алой крови. Девушка ослепительно красива. Это очень светлая и сейчас смертельно-бледная блондинка, похожая на ангела, упавшего с небес. Ей, наверное, нет еще и двадцати лет.
Девушка одета в красивое черное кружевное платье, его широкая воздушная юбка вздулась пузырем и задралась при падении, обнажив голую ляжку до самого паха. Ноги ее, еще девически изящные и округлые, бессильно и в некотором смысле томно раздвинуты, словно обмякшие тоненькие лучики морской звезды, застрявшей на песке отмели во время отлива. Левая нога у нее согнута в колене, а левая рука — в локте, и эта поза напоминает позу небрежно раскинувшейся в постели спящей красотки, выставившей на всеобщее обозрение свое объятое сном тело, возлежащее на смятых простынях, рядом с откинутым среди ночи из-за жары одеялом. Глаза у девушки закрыты, а рот чуть приоткрыт. На теле вроде бы не видно ни царапины. Обнаженная плоть рук, плеч, запрокинутой головы и лебединой шеи, длинных ног, на которых нет ни чулок, ни колготок, свежа, молода, нетронута и едва заметно отливает перламутром. Ножки девушки, маленькие и нежные, босы, но поблизости валяется одна туфелька на каблучке-шпильке, вторая же бесследно исчезла.