Если бы не красная лужа с извилистыми и очень четкими контурами, что растеклась по асфальту от левого бедра в расширяющемся треугольнике, образованном этим обнаженным, открытым взглядам зевак бедром и правой ногой, вытянутой и чуть более прикрытой, и если бы еще не смертельная бледность лица, то можно было бы подумать, что девушка просто спит глубоким, еще по-детски спокойным сном.
Что с ней случилось? Была ли она сбита каким-нибудь лихачом, не умеющим толком водить машину, само собой разумеется, мгновенно скрывшимся с места происшествия? А может быть, она сама, по своей воле бросилась под колеса автомобиля? А может быть, ее убили, и убили совсем недавно? Никто в толпе не произносит ни слова, да если бы даже зеваки и переговаривались между собой, я все равно бы ничего не понял, так как не понимаю американского английского. В эту минуту с бесполезным воем сирен и клаксонов подъезжает длинная полицейская машина с желто-синим фонарем-мигалкой на крыше. Никто из зевак-соглядатаев не трогается с места в тот миг, когда хлопают дверцы, так как падение ангела небесного — событие и зрелище достаточно редкое. Что касается убийцы, (если речь действительно идет о преступлении), то маловероятно, что он затесался в толпу любопытствующих.
Внезапно у меня возникает ощущение, что все прохожие вокруг тоже замерли. Отчего? Вследствие неожиданного появления полиции — действа всегда впечатляющего — или в результате случайного стечения обстоятельств? Чуть дальше, на бульваре, небольшое сборище мужчин и женщин, резко отличающихся своим элегантным видом от обычных пешеходов — завсегдатаев Бауэри, также замерло на месте: можно подумать, что с какого-то торжественного обеда или парадного спектакля вышли в вечерних туалетах аристократы и задержались на мгновение на тротуаре, перед тем как расстаться; они уже почти разошлись в разные стороны, их всех друг от друга уже отделяет некоторое расстояние, но они разом как бы обернулись для того, чтобы еще раз кивнуть друг другу, сказать последнее „до встречи!“, одарить последней улыбкой, и тоже застыли.
В самом деле, убитая девушка-подросток в гипюровом платье и бальных туфельках принадлежала, должно быть, к тому же избранному обществу и была на том же самом празднестве, что и все эти господа и дамы, но только она ушла оттуда чуть раньше других, быть может, излишне поспешно. Но, без сомнения, ее друзья еще не заметили, что совсем рядом разыгралась ужасная драма, так как сопровождаемые оглушительнымЛ шумом „набеги“ полиции, несмотря на всю свою показную мощь, для Нью-Йорка — слишком частое и заурядное явление, чтобы придавать им большое значение и вообще обращать на них внимание. Кстати, этих особ, словно прибывших из какого-то иного мира, кажется, если судить по их виду, нисколько не заботит убожество и нищета окружающей обстановки; они, как люди великосветские и никогда не забывающие о хороших манерах, сохраняют свое обычное вежливое равнодушие, легкое, непринужденное, праздное, какое они могли бы продемонстрировать, скажем, в каком-нибудь вневременном и вечном саду Лос-Текеса или Мариенбада, или в невероятных лечебницах Сальсомаджоре, к которым сейчас, покидая Новый Свет, устремляются воспоминания, увлекая за собой и меня.
И вновь в который раз я продвигаюсь вперед по зданию, которое было возведено в другую эпоху, но окружающая обстановка теперь изменилась, весь декор, созданный в незапамятные времена, словно бросив вызов векам и не поддавшись воздействию времени, каким-то чудом пронесся через столетия и внезапно появился здесь как нечто вневременное, созданное, быть может, всего лишь лет сто назад, а на самом деле насчитывающее две тысячи или даже десять тысяч лет, ибо возводивший его Величайший Архитектор, мечтатель и фантазер, мечтал записать в этом месте все воспоминания мира, прошедшие, будущие, воображаемые, мечтал сохранить здесь всю память человечества. Медленно, колеблясь и сомневаясь (с безотчетным или неосознанным страхом?), но и с надеждой, я иду вперед по этим пустынным коридорам, опять иду…
Прежде всего во всем этом сооружении поражает, несмотря на прекрасное соблюдение пропорций и создающего особый ритм регулярного чередования определенных мотивов в декоре, будь то на массивных плитах фасада, в величественных и пышных залах для торжественных приемов, на широких монументальных лестницах, в длиннейших и огромнейших коридорах, словно созданных воображением де Сада и вполне достойных „Золотого Треугольника“, коридорах, куда с обеих сторон выходят обрамленные фронтонами на массивных квадратных колоннах величественные двери, похожие на центральные врата храмов или на входные двери зданий суда, так вот, повторяю, прежде всего в этом сооружении поражают его гигантские, чрезмерные размеры, его столь высокие потолки, что украшающие их росписи, кстати, очень изысканные, едва различимы, потому что располагаются почти вне досягаемости для человеческого глаза; поражают воображение и перспективы уходящих в неведомую даль коридоров и галерей, теряющихся в коричневато-сиреневом мраке, что заволакивает плохо освещенный лабиринт прихожих, огромных залов, тайных проходов и переходов.