— То, что ты сейчас видел, — говорит она, — всего лишь небольшой жертвенник, где готовят маленьких, несовершеннолетних второстепенных богинь. И он не имеет ничего общего с тем, что ты ищешь. Итак, эта дверь не принесла тебе удачи, посмотрим, не повезет ли тебе больше со второй.
Охваченный лихорадочным нетерпением, я бросаюсь к следующей двери. Она же, вопреки моим ожиданиям, не открывается сама собой. В яростном отчаянии я кручу и дергаю бронзовую ручку, но все мои усилия тщетны: она проворачивается абсолютно беззвучно, словно в пустоте, не производя ни скрипа, ни скрежета. Я с силой стучу по створке, но слишком толстая деревянная панель отзывается глухим звуком, так что удары, производимые мной, должно быть, совсем не слышны там, внутри, за этой дверью. В конце концов я принимаюсь барабанить двумя сжатыми в кулаки руками по центральной части двери, ибо мне кажется, что именно в этом месте звук получается наиболее громким и гулким. Потом я долго жду, упрямо, вопреки очевидности, продолжая питать безрассудную надежду на то, что дверь все же откроется.
И действительно, после довольно продолжительного ожидания кто-то отворяет мне дверь, бесшумно, робко, словно бы с недоверием. Это очень молодая светловолосая женщина в белом халате, то ли медсестра, то ли врач, то ли лаборантка. Не взглянув на нее и не сказав ей ни единого слова, я через ее плечо жадно и быстро окидываю взглядом комнату, просунув голову в узкую щель едва приоткрытой двери, так как девушка, позволив мне все же заглянуть сквозь эту щель внутрь, явно демонстрирует решительное нежелание позволить мне войти в помещение. На сей раз моему взору предстает очень маленькая комнатка, тоже вся сияющая белизной, но не круглая, а квадратная, вернее, кубическая, битком набитая точно такими же молоденькими девушками, как та, что преграждает мне путь. Все они смирно и скромно сидят друг подле друга, рядами, на расставленных в семь или восемь рядов свежевыкрашенных и свежеотлакированных белых больничных стульях, а напротив, прямо перед ними, на узком помосте стоит совершенно нагой молодой человек.
Этот юноша отличается телосложением, соответствующим всем строгим канонам красоты, разработанным древними греками, и стоит он в позе статуи (Аполлона Савроктона, но, правда, без дерева, служащего ему опорой в скульптуре Праксителя, того самого дерева, по которому карабкается ящерица), но в отличие от шедевра Праксителя и от статуй, украшающих наши парки, его мужской член — неправдоподобно больших размеров и к тому же сейчас пребывает (как долго?) в состоянии сильного возбуждения и бурной эрекции; он лишь слегка изогнут, а его блестящая головка обнажена и острием своим обращена под углом в 45° к вытянутой правой руке, которая, похоже, указывает этому органу направление движения. Можно подумать, что юноша сейчас подвергается какому-то странному осмотру, что он сдает некий переходной экзамен, проходит призывную комиссию или подвергается допросу, так как все девушки сидят с карандашами в руках, а на коленях они держат планшетки, на которых скрепками укреплены листки миллиметровки.
Но в данный момент все взоры устремлены на незаконно вторгшегося в комнату чужака, так как все светлые головки разом отвернулись от выставленного на всеобщее обозрение „предмета изучения“, чтобы позволить мне увидеть одинаковые голубые пустые глаза, похожие один на другой как две капли воды, количеством в несколько десятков штук, располагающиеся прямо над полумасками из такой же белоснежной ткани, что и халаты, полумасками, за которыми обычно скрывают рты и носы ассистентки в операционных. Являя разительный контраст с этим суровым и строгим „приспособлением“, свойственным хирургическим отделениям больниц, волосы девушек, свободные от каких-либо „пут“, ниспадают золотистыми локонами на их лбы, ушки и шейки. Строгая, даже свирепая надзирательница-охранница, лишь чуть приоткрывшая мне дверь, обладательница таких же лишенных всякого выражения пустых голубых глаз, глядящих из-под точно такой же, как у остальных девиц, шелковистой шапки волос, носит точно такую же белую повязку, из-за которой до меня доносится ее бесстрастный голос, когда она поспешно бросает: