Именно в этот миг, заполняя собой все окружающее пространство, в зале раздается мужской голос, очень похожий на мой собственный, и у меня нет никаких сомнений в том, что вместе со звуками этого голоса начинается фильм:
— Вновь в который раз я продвигаюсь по зданию, возведенному в иной век…
Словно сон ребенка, одинокого и заблудившегося среди развалин, который не помнит, что он там делал и что искал, быть может, чьи-то следы или какие-то смехотворные „сокровища“, какую-нибудь тонюсенькую веревочку, скрученную восьмеркой, перочинный ножик с блестящим лезвием или тряпичную куклу, ребенку, не знающему, по какой причине и как долго он здесь находится. В одном из предыдущих томов этой летописи с невероятной и непостижимой хронологией я уже говорил, что развалины растерзанной бомбами старой Европы, ее обращенное в дым историческое прошлое вместе с одновременным полнейшим крахом всего того, что в моих глазах олицетворяли собой наши правые под предводительством Шарля Морраса (традиций, иерархии, дисциплины, государства и т. д.), а также, без сомнения, и кровавое и уже не впервые повторяющееся поражение (начиная с войны в Вандее и кончая лагерями массового уничтожения, построенными нацистами) прекрасных гуманистических идей просветителей, так вот, повторяю, именно это крушение всего и вся, которое я осознал в конце 40-х годов, могло быть главной движущей силой, побудившей меня принять определенное решение, — кстати, весьма странное для молодого инженера-исследователя в области сельского хозяйства, к тому же страстно увлеченного биологией, — решение бросить всю биологию с агрономией, чтобы заняться созданием проблематичной, ненадежной, подверженной влиянию различных случайностей романной архитектуры, чтобы, невзирая на испытываемый страх, обдуманно, а не слепо и безрассудно, построить на этих жалких развалинах, посреди облаков, пыли и тумана, под градом насмешек и под глухой треск все продолжающих рушиться стен нечто прочное, основательное, надежное, устойчивое.
Следующие один за другим мощные удары, словно в стены бьют тараном, громкие раскаты, напоминающие отзвуки взрывов, глухой рокот невидимых волн, бьющих о берег во время прилива с каждым новым накатом с нарастающей силой и яростью (пока не „достигнут седьмого неба“, как говорили во времена моего детства) и откатывающихся с глухим, ломающим ритм гулких ударов шорохом, ожидаемым — и всегда неожиданным, — возникающим из-за того, что грозные массы воды разбиваются о скалы, так вот, все эти звуки в конце концов порождают вместе со всеми своими отголосками, отзвуками и отраженными повторами некий хаос охваченных неистовым бешенством невидимых существ, чьи остервенелые, упорные, ожесточенные атаки на стены моей неустрашимой и неприступной крепости еще раз воскрешают в моей памяти тот день, когда над Сен-Жан-дʼАкром бушевал ураган. Я вновь вижу гигантские каменные блоки, обвалившиеся с древних крепостных стен, — все, что осталось от возведенного крестоносцами укрепленного замка, словно бросившего вызов векам, — эти разрозненные, разбросанные в разные стороны глыбы, утратившие свою мощь, поверженные и застывшие порой в нелепом, а то и гротескно-смешном положении; их беспрестанно бьют и треплют неутомимые морские волны, над ними проносятся вихри, их жадно поглощают водовороты, из которых они порой все же показываются на поверхность, все в хлопьях белой пены. Сколько еще весенних и осенних равноденствий выдержит моя лишенная пушек батарея, скольким будущим штормам и ураганам еще сможет противостоять моя недолговечная, моя эфемерная цитадель?
„Маловерные люди, почему вы плачете?“ — пишет далее граф Анри и как бы сам себе и отвечает: „Этот лежащий в развалинах мир вовсе не должен приводить вас в отчаяние, нет, напротив, он представляет собой основу, фундамент нашей будущей свободы, является основанием, базисом нашей энергии“.
На этом самом месте упрямый мемуарист, коего мало-помалу одолевает усталость, отрывается на мгновение от работы; он снова обмакивает перо своей авторучки с испорченным механизмом подзарядки в остатки черной жидкости, что виднеется на донышке его верной стеклянной чернильницы, массивной, основательной, сделанной в форме куба, устойчивой, надежной и даже какой-то успокаивающей, но так и застывает с поднятой рукой, с повисшей в воздухе авторучкой с золотым пером, устремив взгляд своих темных глаз к узкой вертикальной щели бойницы, расположенной в глубине расширяющегося внутрь проема в гранитной стене, через которую грозит ворваться рой ревущих и завывающих джиннов, окружающих меня сейчас. Западный ветер вот-вот взломает слабую защиту, и в комнату вторгнутся потоки дождя и брызги старого, чернильно-черного океана, достигшего высшей точки в своем ночном неистовстве.