Белоснежная, без единого темного пятнышка лошадь передвигается столь медленно, словно бы механически, как бы в замедленном темпе, с трудом переставляя словно то ли онемевшие, то ли окоченевшие ноги, что создается впечатление, будто она точно так же застывает, замирает на месте, как и ее неподвижный господин… как и весь окружающий их словно бы застывший на морозе пейзаж. Одни только четкие следы копыт с подковами на нетронутом белом покрове как бы запечатлевают поступательный ход и меру времени, ставшего абстрактным понятием. За исключением следов, оставленных копытами белой кобылы, нигде не видно ни единого признака того, что здесь проходило или пробегало какое-нибудь живое существо: кавалерист, пехотинец, приблудная собака или хотя бы выскочившая из норки полевая мышь.
В разрозненных, разбросанных фрагментах жилищ и скульптур, не то чтобы скрытых, завуалированных этим пушистым покрывалом, похожим на драгоценную мантию из меха горностая, а, напротив, как бы нарочно оттененных им для того, чтобы предстать в наиболее выигрышном свете, обнаруживаются во многих местах характерные архитектурные черты, весьма удивительные для этой приграничной сельской местности Лотарингии, ибо ясно различимые и хорошо опознаваемые элементы относятся к неоклассическому стилю XVIII века и их присутствие воспринималось бы, разумеется, как нечто гораздо более нормальное в каком-нибудь крупном городе вроде Нанси: равнобедренные фронтоны с лепными карнизами, фусты колонн с глубокими каннелюрами, стилобаты, капители коринфского ордера, изукрашенные завитками в виде закрученных листьев аканта. Граф Анри думает, что, до-ведись ему приехать в этот городок днем раньше или прошлой ночью, его, без сомнения, в свете огней пожарищ можно было бы принять за самого римского консула Муммия Луция, такого, каким он предстает на знаменитом полотне Тони Робер-Флери, написанном в 1870 году. „Помпезные художники, работающие в напыщенном, претенциозном стиле, обожают изображать пожары“, — напишет позднее Рёскин.
Но вот одинокий всадник, проехав через пролом в стене, частично закрывавшей ему обзор, вдруг замечает впереди великолепного вороного коня, склонившегося над чем-то, что выглядит лежащим на снегу человеческим трупом. Он подъезжает ближе и опознает на этом вроде бы целом и невредимом лейтенанте (ибо никакой раны на его теле не видно) черный мундир бронетанковых немецких частей (значит, перед ним находится связной офицер), очень похожий по многим параметрам на тот, что сам де Коринт надел только сегодня утром в виде исключения.
Лейтенант лежит на спине в непринужденной и отчасти беспомощной позе человека, спящего спокойным сном. Но глаза у него широко открыты и, по всей видимости, безжизненны, а взгляд их устремлен в пустоту. Его конь, столь же неподвижный, как и хозяин, все же дышит и выпускает из ноздрей теплый влажный пар, словно пытается согреть своим дыханием бездыханную, неподвижную грудь, украшенную широкой черно-бело-красной лентой Железного внеразрядного креста. Ни единой самой крохотной снежинки, ни единой белой пылинки не видно ни на тонкой шерстяной ткани, ни на черных сапогах и перчатках, ни на спокойном лице мертвеца. Вполне возможным и вероятным объяснением отсутствия снега на теле покойника может служить предположение, что красавец лейтенант был сражен шальной пулей в тот миг, когда снег почти кончился. Последних хлопьев, должно быть, вполне хватило для того, чтобы скрыть все следы копыт или подошв (так как нигде вокруг не видно никаких следов), но, с другой стороны, последние снежинки должны были тотчас растаять на еще теплом трупе.
Теплое дыхание верного коня не могло не вызвать появления на теле мертвеца тончайшего слоя инея, так как труп, как в том смог убедиться спешившийся де Коринт, уже заледенел с головы до пят. Граф Анри даже расстегнул жесткий от мороза китель, чтобы совершенно точно удостовериться, что перед ним охладевший труп, и стянул с руки черную перчатку. Его пальцы легко, почти нежно касаются уже успевшего выстыть белья и нащупывают удостоверение личности. Де Коринт не может удержаться от желания его рассмотреть, проделав сию операцию со всем почтением к покойнику и испытывая при том вполне понятную грусть.