Итак, французский офицер сожалеет о том, что из-за спешки, связанной с его неотложной миссией (а какой, собственно, миссией?), он не имел возможности спокойно и обстоятельно сравнить это безжизненное лицо с лицом обнаженной девушки, чья ослепительная, искрящаяся красотой фотография должна по-прежнему (а с какого именно времени? как долго?) находиться в потайном внутреннем кармане его мундира. На той фотографии заснята Мари-Анж, готовившаяся с чудесной беспечностью, свойственной женщине, только что занимавшейся любовью, вновь натянуть на себя военную форму, да не женскую, а мужскую, которая в тот момент, когда он неожиданно сделал этот снимок, еще висела на стене, у нее за спиной, чуть левее того места, где она стояла.
Но теперь уже слишком поздно возвращаться назад, да к тому же настала ночь и будет невозможно рассмотреть что-либо при этом тусклом, обманчивом свете, что озаряет сейчас занесенную и вновь заносимую снегом равнину, над которой снова очень медленно стали опускаться невесомые крупные хлопья (падающие строго вертикально, размеренно, одновременно и параллельно, одинаковые, словно атомы, какими их представлял себе Лукреций); впрочем, очень скоро они скроют следы моей лошади, а затем накроют холодным саваном мертвого немецкого воина, оставив его тайну неразгаданной. Внезапно, подчиняясь какой-то непонятной для меня логике ассоциаций, в моем мозгу возникает образ флакона духов, подаренного моей маме, несомненно, одной из ее более удачливых в смысле материального положения подруг, того самого флакона, что стоял на полочке в ванной на улице Гассенди то ли в конце 1920-х, то ли в самом начале 1930-х годов.
Баснословно дорогая и обладающая сказочно-прекрасным запахом субстанция называлась „Черный нарцисс“ и была творением парфюмера Карона. Флакончик находился, должно быть, в течение очень долгого времени там, в ванной, на полке под прямоугольным зеркалом в деревянной потрескавшейся раме, среди самых скромных предметов домашнего обихода, так как я помню его столь отчетливо, словно он сейчас, сию минуту находится у меня перед глазами: он был сделан из очень толстого, белого, прозрачного хрусталя в форме античной чаши или вазы на низкой ножке, накрытой сверху выпукло-вогнутой, почти плоской „крышечкой“, увенчанной большой, широкой, приплюснутой пробкой из черного, отливающего перламутром, матового стекла в форме раскрывшегося цветка, кстати, гораздо более похожего на распустившийся шиповник или лютик, чем на обычный нарцисс, так как тычинки торчали не из центра чашечки цветка, а вокруг него. Казалось, само имя парфюмера было предопределено свыше, ибо оно звучало по-французски так же, как имя легендарного Харона, перевозчика мертвых, и, должно быть, в моем пылком воображении ребенка-фантазера оно каким-то образом соединилось с впечатлением от личных, причем довольно часто повторявшихся наблюдений: я не раз замечал, что, когда низко склоняешься, чтобы посмотреться в зеркало вод маленького прудика в лесной чаще, отраженное лицо кажется черным. Быть может, сюда примешивалось изумление перед загадочным названием одного из романов Джозефа Конрада „Негр с „Нарцисса““, увиденного мной однажды на лотке у букиниста на набережной Сены. Итак, получалось, что светлокожий Нарцисс был влюблен в меня чернокожего, то есть в мой негатив, и он хотел поцеловать этот негатив, чтобы слиться с ним в единое целое. И Харон, медленно скользящий по зеркалу вод в своей лодке, тотчас прибывает на место, чтобы подобрать утонувшего гермафродита — жертву смертоносного поцелуя.
Бывает порой и так, что картина или образ, увиденные и воспринятые абсолютно четко и ясно, оказались столь недолговечными и в то же время столь невероятными, что в ту же секунду, как только они исчезают, начинаешь сомневаться в их достоверности, в их истинности, в том, что они вообще были. Всего через несколько лет эти картины или образы представляются тебе как чистые видения из снов, сохранившихся в твоей памяти только потому, что ты о них часто рассказывал, но все же со временем они представляются явлениями все менее правдоподобными, все более ирреальными, так сказать, романическими.
Вновь зима, но на сей раз мы в Мениле. Опять ночью шел снег, но не всю ночь, а в течение нескольких часов. Утром, когда я открываю ставни в кухне (чтобы приготовить себе чай), выходящей окнами на север, то есть с видом на английский парк, я вижу впереди, прямо перед собой, на обширной, совершенно белой лужайке, метрах в десяти от дома, не более, огромного черного кабана, старого одинокого самца, недвижно стоящего почти боком ко мне — как мы сказали бы о человеке, „в профиль“, — и пристально наблюдающего за мной своим правым глазом.