Кабан оставался в таком положении, вероятно, не долее пяти-шести секунд, однако я почему-то совершенно не помню, чтобы он пошевельнулся хотя бы еле заметно, не помню я также и того, как он уходил или убегал. Но вскоре после того, как я увидел секача, мы без труда находим его следы и идем по ним, потому что раздвоенные следы копыт отчетливо видны на неглубоком свежевыпавшем снегу. И фермер-сосед, прибежавший к нам на помощь, внимательно осмотрев следы, сказал, что судя по их размерам, речь действительно идет о звере (о свинье, — сказал он) невероятной величины, чем и подтвердил мой рассказ. Как оказалось, чтобы выбраться за границы моих владений, на дорогу, мощное животное (которое, как известно, не отличается осторожностью и „деликатностью“, а всегда прет напролом) растоптало и уничтожило изгородь из колючего кустарника и взяло штурмом забор с четырьмя рядами колючей проволоки, повалив и сам забор, и опорные бетонные столбы. После чего оно просто-напросто исчезло, испарилось.
Примерно в те же годы, но не зимой, а весной, мы принимали у себя друзей, намеревавшихся провести у нас в доме несколько дней: Франка (именно Франка, а не Мишеля) Верпийа, чету Фано, Мари-Еву, Франсуазу Амель, Госта, быть может, еще и Кристин Буассон, не помню точно. Дело происходит перед Пасхой, точнее на предпасхальной неделе, когда в звуковой гамме отсутствует колокольный звон, так как „все колокола отправились в Рим“. Стоит очень теплая погода, и нарциссы склоняют над водами верхнего водоема свои венчики самых разнообразных нежных оттенков: кремовые, бледно-оранжевые, лимонно-желтые, оранжевато-розовые, как говорится, цвета сомо.
И вот среди ночи наше старое родовое гнездо содрогается от чудовищного громового раската, хотя мы вроде бы не заметили ни малейших признаков приближения грозы или бури. Выходящие в длинный, выложенный каменными плитками коридор двери комнат открываются одна за другой. Наши гости, внезапно разбуженные этим жутким грохотом, как и Катрин, как и я сам (занимающие каждый по отдельной комнате), выходят в коридор немного оглушенные, отупевшие и ошалевшие, даже не делая попытки скрыть, кто с кем спал. Выглянув в три выходящих на север окна, чьи ставни остались не закрытыми на ночь, мы с изумлением видим озаренный светом неведомой катастрофы совершенно белый парк, укрытый довольно толстым слоем снега, хотя накануне вечером ничто не предвещало снегопада. А частый снег все сыплет и сыплет, и тяжелые хлопья все продолжают размеренно, медленно, спокойно и неуклонно опускаться на землю строго вертикально из-за полного отсутствия даже самого слабого дуновения ветерка.
Слышно, как где-то трезвонят во все колокола, причем звонят на низких, мрачных и печальных нотах, и так громко, что кажется, будто эти скорбные, заунывные звуки раздаются совсем рядом. Что это? Набат? Пожар? Или это явился отслужить под прикрытием ночи проклятую, дьявольскую мессу аббат Ла Круа-Жюган в годовщину своей насильственной гибели от руки убийц в ландах Лессэ? Ближайшая церковь, которую с замком соединяет длинная тропинка, проходящая по частным владениям, а потому и закрытая для посторонних, церковь, построенная, как и замок, приблизительно в том же году, когда вышли в свет „Мысли“ Паскаля, расположена примерно в километре от нашего дома, но она давным-давно закрыта, заколочена.
Богослужения совершаются в ней лишь один раз в год, летом, в воскресенье, когда к нам специально прибывает священник из более крупного прихода, чтобы особой мессой отметить „семейный“ праздник нашей деревушки, в котором принимают участие все ее обитатели. Значит, наша церквушка не может иметь никакого отношения к этому жуткому, безумному ночному перезвону, с неистовой яростью оглушающему нас в обстановке настоящего конца света. Никто из нас не отваживается делать бесполезные комментарии, некоторые, самые, правда, напуганные, издают нечленораздельные восклицания и междометия, но, пожалуй, только для того, чтобы убедиться, что не спят и не грезят.
Иногда, отрывая взгляды от необычного зрелища за окнами, мы, растерянные и ошеломленные, переглядываемся, в полной темноте, так как из-за удара молнии перегорели пробки.
Но через какое-то время (не поддающееся исчислению) нам начинает казаться, что гроза уходит и жуткие раскаты постепенно стихают. Понемногу мы приходим в себя и расходимся по комнатам. Итак, рой джиннов пролетел над домом и удалился. Наутро я поднимаюсь очень рано и восстанавливаю электричество, так как буря (окончившаяся столь же стремительно, как и налетела) не причинила большого ущерба, ибо чувствительные провода выдержали самый мощный первый удар. Кстати, снег в парке и на лужайке растаял без следа. Как и вчера, стало тепло. И никто из обитателей соседних ферм не слышал среди ночи никакого колокольного звона.