Мое замешательство достигает наивысшего предела, когда я вдруг замечаю, что прямо по тротуару ко мне движется группа из шести человек, вне всяких сомнений относящихся к той же породе, четверых представителей которой я только что повстречал. У меня возникает ощущение внутренней пустоты, ощущение того, что весь я распадаюсь на части, что мои органы и члены дробятся и разлагаются, и возникает оно из-за того, что мой мозг внезапно поражает мысль: нас завоевывают, захватывают какие-то существа, чья человеческая внешность — всего лишь хитрая уловка, обман, — и от этой мысли у меня начинает учащенно биться сердце и подкашиваются ноги. На сей раз я имею дело с мужскими особями, хотя судить о принадлежности этих существ к тому или иному полу трудно, так как общность черт у них превалирует над индивидуальностью. За исключением явного наличия длинных волос, возможно, являющихся отличительным признаком женского пола (хотя здесь речь идет о плотной компактной массе, о прядях и кудрях, тоже покрытых такой же белой коркой, что покрывает все их тела, по примеру их сородичей), у них у всех одинаково сонный вид, они одеты в одинаковые непромокаемые плащи, тяжелые, измятые, с широкими отворотами.
Мне приходит на ум мысль, что подобные одеяния, столь похожие на одежду троицы, поглощенной решением неразрешимой проблемы одностороннего движения в противоположных направлениях, могут представлять собой специальные средства защиты от смертоносной радиации (для них, во всяком случае), и тогда в больших мешкообразных сумках, что висят у них на плечах, вполне могут находиться маски, дополняющие экипировку. Но эти существа, кажется, изнемогают под тяжестью своих одеяний, они похожи на сомнамбул, которым не удается оторвать от земли ноги, обутые в тоже чрезмерно тяжелые башмаки. И именно это делает их столь угрожающе-тревожными, несмотря на весь их вроде бы мирный, спокойный вид: все дело в том, что, несмотря на позы людей, куда-то идущих, они остаются совершенно неподвижными.
Быть может, меня повергает в ужас и кое-что еще: а именно их одиночество, так как каждый из них изолирован от всех остальных неким коконом пространства, тоже застывшим, затвердевшим. Я сказал, что они составляют группу, но ничто, в сущности, не свидетельствует о том, что между всеми этими персонажами существуют какие-либо отношения, связывающие их в единое целое. Тела их находятся довольно близко друг от друга: между ними расстояние, как раз необходимое для свободы движений, но движений не теперешних, а прошлых; однако создается впечатление, что их свел вместе лишь случай и вынудило остановиться и застыть здесь, в этом месте, во время осуществления сомнительного проекта (или бесполезной миссии?) ядовитое и опасное излучение.
Я хочу бежать прочь от этого места, но мне кажется, что мое пальто стало таким тяжелым, будто сделано из свинца, и к тому же мне никак не удается оторвать от земли ноги в плотных ботинках. Я едва могу разлепить отяжелевшие веки и взглянуть на здание, которое высится справа и где я надеюсь найти убежище. Пустая витрина заброшенной лавки, в которой не так давно, должно быть, продавали птицу, возвращает мне (и я испытываю при этом парадоксальное облегчение) мое собственное изображение, бледное, тусклое изображение человека, покрытого все той же вязкой, с заметными складками бронзовой коркой с легким беловатым налетом, словно от свинцовых белил, но, однако, под этой коркой я узнаю свой собственный нос, крупный, с небольшой горбинкой, мясистые уши, у которых верхняя часть ушных раковин слишком сильно оттопыривается от почти лысого черепа, большой рот с плотно сомкнутыми узкими губами с опущенными уголками (что они выражают — недоверие или разочарование?), я узнаю свое усталое лицо сомнамбулы. Так, значит, и я тоже отныне принадлежу к новой породе людей, к многочисленной породе людей тяжеловесных, усталых, одиноких.
Но почему этот вновь обретенный мною вид, как и вид моих товарищей по тяжкому труду, порождает во мне странное ощущение силы, спокойной и непреклонной: силы замкнутости, отчужденности, огромной силы падающих камней, силы природы? Члены моего тела стали толстыми, плотными, негибкими, неловкими, но я ощущаю, как в них течет некая неудержимая воля: воля продолжать действовать, продолжать существовать упрямо, не ведая зачем и почему. И, именно обладая этой новой силой, я теперь смутно предвижу, предчувствую там, вне тревоги, обещание освобождения.